АВТОПОРТРЕТ

НАУЧНО-ФАНТАСТИЧЕСКИЙ РАССКАЗ

Стоял холодный апрель. Уже расцвели душистые фиалки, освежая город ароматами весны, которая, увы, в северном Брабанте только наступила, и мне приходилось кутаться в плотный суконный плащ.

Сегодня день моего совершеннолетия, впервые можно одному отправиться в прошлое или нырнуть в глубокий космос на «Луче». Это – большой риск, но и большое наслаждение! Когда-то мои ровесники в такой день впервые легально водили автомобили, пили алкогольные напитки, принимали стимуляторы. Разве это сравнится с сегодняшними возможностями? А что ждёт завтрашних искателей приключений?!

Я выбрал прыжок во времени и отвёл себе шесть часов на прогулку, удовольствия и самое впечатляющее – наблюдения. Ведь ты один, сам по себе, вершитель своей судьбы и будущего, и опасности подстерегают тебя повсюду. А дома?  Дома я работаю дизайнером среды обитания в заповеднике транспланетной селекции. Учусь, конечно. На архитектурно-биологическом. Ещё чуть больше года осталось, а потом… Пока не решил: либо отправлюсь пополнять коллекцию диковинных животных на другие планеты, либо засяду за диссертацию.

В первом прыжке не советуют удаляться более чем на сто лет назад. Но если ты хоть раз в жизни входил безоружным в ареал ящекрыса, то и тысяча лет покажется пустяком. И вот, «безрассудствуя» подобным образом, я оказался в апреле 1471 года от Рождества Христова.

Всё же, как здорово путешествовать весной! В окнах – цветы, на деревьях – почки, солнышко светит, птицы поют, девушки улыбаются. И никакой защиты! Жизнь… Только на улицах грязно. На тех, что мощённые, ещё ничего. А на грунтовых – страх божий! Иду по такой улице, давлю жижу деревянными сабо с высокой подошвой и каблуком. Полдень уже, колокола звонят. Людей немало, и большинство движется в одном направлении, к центру, думаю. Так и есть, уже и музыка слышна, все выходят на площадь, а на ней – открытый рынок. Ясно. Рыночная площадь. Купить всякой всячины можно и себя показать. Вокруг – красивые трёхэтажные дома, с одной стороны – собор Спасителя или Пресвятой Девы Богородицы, а с другой – ратуша и здание суда. Сколько раз я такое на 3D видел, а теперь, вот, воочию лицезрю. Чего только с лотков не продают!

Фокусник «колдует» на своём столе с тремя стаканчиками и шариком. Посмотрел немного, как он виртуозно шарик «катает». Никто углядеть не может, под каким стаканчиком факир прячет его, только выкладывают монеты за проигрыш. Зазывала всех приглашает играть, прохожих за руки хватает, и меня потормошил, но я дальше отправился. Проверил лишь кошель, он у меня под плащом к поясу подвязан крепкой верёвкой. Но кошель он только внешне. На самом деле, это мой транспорт и моя виза. Да, именно, он – упругий трансмиттер, готовый перенести меня домой, сдави я его определённым секретным ритмом. 

Звучит музыка – дудка и бубен: это цыгане показывают дрессированного медведя. Детишек не оторвать от зрелища! С другой стороны площади – марионетки. Театр. Представление про измену и любовь. Молодёжь гикает, аплодирует, свистит. А вон молодая женщина гадает на картах. Какие интересные! Нет, это не игральные, это специальные гадальные карты – Таро. Они очень похожи на обычную колоду: четыре масти, картинок чуть больше, король, королева, рыцарь и паж. Туз – он и единица, и главный объект действия. И ещё к пятидесяти шести картам двадцать две картинки с сюжетами. На самом деле, главная карта – это волшебник или фокусник. Он всю судьбу повернуть может. И, похоже, что сейчас судьба гадалки, действительно, повернётся: к ней быстрым шагом направляется какой-то высоченный старик в красном одеянии и красной шапке-скуфейке, а за ним поспевает монах-доминиканец и четверо стражников с алебардами.

– Нечестивая, Алейт! Который раз ты нарушаешь закон города и плюешь и на светские власти, и на церковь! Разве тебя не предупреждали?!

Народ быстренько потеснился в стороны, лица сразу поглупели, глаза – к небу, их это не касается.

 – От судьбы никому не уйти, а карты – лишь игра. Эй, эй, не троньте меня!

Стражники, несмотря на протест, грубо схватили женщину за руки, а столик вместе с картами опрокинули прямо в грязь. Хрясь алебардой, и от него уже одни щепки.

– Твоё счастье, что инквизиторы пока лишь учат грешников уму-разуму. Вот издаст папа буллу, и мы по его велению расплющим молотом ваше поганое колдовское семя! – прорычал доминиканец.

Его белое облачение и чёрный плащ с капюшоном наводили страх, не меньший, чем форма и оружие стражников. Солдаты потащили кричащую и извивающуюся женщину к столбу на небольшом помосте.

«Всего лишь рыночная площадь, а в ней – целый мир», – думал я, перемещаясь вместе с толпой ближе к месту нового зрелища. Бедную гадалку уже привязывали лицом к позорному столбу, сверху донизу разорвав платье и нижнюю рубаху и оголив молодое белое тело женщины, дрожащей от холода и стыда.

 – Десять плетей, как и обещано! – почти с вожделением заявил высокий старик. Глаза его блестели, в уголках рта виднелась слюна.

Из площадных сплетен я уже знал, что он, казначей и художественный советник «Братства Пресвятой Девы», безуспешно домогался взаимности купеческой дочери, по прихоти своей развлекавшей горожан гаданием.

На помосте появился городской палач – коренастый человек в красной куртке и чёрном капюшоне-маске. Его плеть с узелками наводила ужас: палач демонстрировал публике, как она со свистом рассекает воздух и как через минуту вопьётся в плоть жертвы. 

 – Её красивая задница соскучилась по ласке! Приласкай её плёткой! – вопили зрители, совсем недавно с интересом наблюдавшие за таинственным ходом карт, а теперь переметнувшиеся на сторону силы.

Не успел я подумать о грехе двуличия, как экзекуция началась.

 – А – а – а! – взвыла несчастная. – Будь ты проклят, Антониус, доносчик и прелюбодей. Судьба отомстит тебе!

 – Ха – ха – ха! Съела?! Никто не поможет тебе! Ни отец, ни братья! Грех на тебе! Кровью искупи! – Глаза его дико вращались, лицо и судорожно сжатые в экстазе руки побелели.

– Это ты съешь блюдо моей мести: и холодное, и горячее! Кровь моя – на тебе! И десяти лет тебе не прожить, а твой сын… – тут женщина обвисла на столбе, потеряв сознание после седьмого удара. По спине её струилась кровь, стекая по ложбинке меж округлых ягодиц на бурые доски настила.

– Прекратите, прекратите! – вмешался я и бросил на помост три тяжёлых серебряных талера. – Бог остановил экзекуцию! Вот, возьмите на индульгенцию! 

Доминиканец кивнул, одобряя просьбу, и палач прикрыл гадалку её одеждой. К помосту уже проталкивались двое хмурых парней, похожих друг на друга и на сестру.

Народ постепенно расходился. Рыночная площадь заканчивала свою воскресную жизнь. Горожане спешили к тёплому очагу, сытному обеду и доброму пиву. А солнце уже клонилось к горизонту, придавая кирпичным домам бюргеров сочный оттенок диковинных «китайских яблок» – апельсинов.

– Если хочешь посмотреть представление фокусника, иди к городской стене, – шепнул зазывала.

Площадь после экзекуции, со следами крови, выглядела неуютным местом. И я решил пойти поглазеть, ведь у меня оставалось ещё два часа времени. Купив с лотка пару холодных булок с ветчиной, я поспешил за несколькими зеваками к окраине города.  Компания зрителей, состоящая из десяти человек, выглядела весьма пёстро. Старый знакомый, Антониус, казначей «Братства», в красном плаще с белой пелериной выделялся среди них высоким ростом. Возможно, неоконченная порка погнала его за новой порцией впечатлений, впрочем, другие бездельники, включая меня, тоже искали развлечений. Молодую женщину в красном платье и шляпке с пером павлина сопровождал спутник в шляпе-чалме и аристократическом чёрном упелянде, отороченном дорогим мехом. С двух сторон от них располагались монашенка в чёрном одеянии и другой, низенький доминиканец. Его коричневый шаперон с длинным, свисающим на спину, шлыком странно сочетался с обычной бело-чёрной формой «псов господних». Пожилая бюргерша, с дорогими перстнями на пальцах и в очаровательной салатовой накидке с широченными рукавами – блио, держала под руку дочь, женщину в коричневой меховой шубке и шапке. Их малыш, сын и внук, сорванец лет семи в красном кафтанчике с ветряной вертушкой, купленной на рынке, крутился тут же, под ногами у всех. Завершали компанию бедный студент в накидке и картузе и я в своём чёрном плаще и, по моде далёкого будущего, без всякого головного убора. Уже известный мне факир в красном камзоле и высокой придворной шляпе-цилиндре подал команду собачке, напоминающей маленького шута в чепце с прорезями для ушек: представление началось.

Прыжки через обруч понравились всем, кроме казначея. После собачки пришёл черёд обезьянки, сидевшей в плетеной корзинке на поясе у фокусника. Он накрывал мартышку своей шляпой, и обезьянка исчезала, дотрагивался волшебной палочкой до цилиндра – появлялась вновь. Зрители аплодировали, и только Антониус недовольно бурчал:

– А похитрее трюков не будет?

– Как прикажете, Ваше благородие, – сказал маг. – Наберите в рот воды из цветного стаканчика и смотрите мне прямо в глаза.

Старик с гримасой презрения согнулся, отхлебнул и заглянул в хитрые гипнотические глаза артиста. И в этот момент тело казначея содрогнулось, он издал рвотный звук и изверг изо рта на стол… лягушку!

– Жабы, жабы, казнь египетская!  – закричал студент.

Мальчишка во все глаза глядел в широко раскрытый рот старика, откуда текла слюна, пена и изрыгались проклятия.

– Вот тебе и холодное блюдо! – произнесла потрясённая дама, вспомнив проклятие гадалки.

– А за ним и горячее будет, – шепнул её спутник, обнимая свою впечатлительную подругу.

– Собаки! Обезьяны! Жабы! – ругался старик.

Он бросил на стол факира мелкий серебряный грош, припасённый в кулаке для зрелища, и раздражённо удалился. Доминиканец близоруко щурился, несмотря на очки на кончике носа, и не отрывал взгляд от фокусника.

– По-вашему, это сбываются слова Алейт? – спросил он.

 – Думаю – да! – смело сказал факир. – Сами попробуйте воду, господа.

Мужчины, включая меня, храбро пригубили. Это была обычная холодная вода… Раздались аплодисменты. Зрители расплатились и разошлись по домам. У меня ещё оставалось время, чтобы опрокинуть стаканчик в средневековом трактире, и я двинулся вслед за богатой парой, не сомневаясь, что они выведут меня в центр города. Под впечатлением увиденного, я начал фантазировать: а что, если участники представления на самом деле не случайные люди? Факир – это волшебник, творец будущего. Казначей – туз: невелика птица, но и первопричина истории. Мужчина с женщиной – это рыцарь и дама, доминиканец – король, ребёнок – паж. Бабушка – десятка, мать – девятка. Монахиня – восьмёрка, студент – семёрка, я – «жалкая шестёрка». Наконец, собачка, обезьянка, лягушка и реквизит фокусника – мелкие номера гадальных карт Таро. Значит, всё вместе это и есть… сама судьба!

 – Ты, как всегда, ничего не поняла, а, ведь, я тебе потихоньку показывал, – сказал кавалер своей спутнице. – Это было возмездие казначею. «Доминиканец» – такой же праведник, как и факир. Оба они – из одной шайки. Пока второй потчевал казначея холодным блюдом – лягушками, первый обрезал у старого козла кошелёк. Вот и горячее блюдо мести.

При этих словах волна жара обдала меня, колени подогнулись: трансмиттера как не бывало! Я же всё время стерёг мнимый кошелёк. Кретин! Факир как заправский гипнотизёр вводил в транс зрителей своим блестящим шариком, а его напарник обрезал кошельки самоуверенных ротозеев…

– За что?! За мою гордыню? За тысячу лет?

…Возле стены уже не было никаких следов мошенников… И не будет!

Ищи теперь ветра в поле, а трансмиттера в нечистотах!

Куда идти? Откуда ждать помощи? А что я умею? Создавать экстерьер? Рисовать мутантов и симбиотов из заповедника?!

Один путь – стать таким же, как они: алчным, грубым, жестоким, сладострастным, двуличным и замаливать грехи до конца дней своих. Найти Антониуса, ограбленного, как и я, стать ему незаменимым помощником, приёмным сыном. Сколько ему осталось: семь плетей – семь лет? Похоронить его. Найти Алейт. Жениться на ней. Всю оставшуюся жизнь страдать от безысходности, невозможности изменить судьбу, ждать конца, молить о спасении и рисовать. Всё что вижу и что вспоминаю. Господи, я же им таких ужасов понарисую!

Мне нельзя будет оставлять записей, дневников, подписей, портретов, дат…

Никогда в жизни мне нельзя будет выходить за пределы этого города, а вдруг…

Я думаю, что подавать сигналы уже бессмысленно. Это только вначале, после кораблекрушения, вас неустанно тянет назад, в то привычное и доброе окружение, которое вы называете домом. А потом вы свыкаетесь, и всё, что раньше казалось чужим, похожим на кошмар, постепенно входит в вашу действительность, становится ею, вытесняет картины прежней жизни. И вы задаёте себе вопрос: “А может то, что представлялось бредом и есть жизнь, а прежние картины –как раз сон? Добрый, странный, волшебный сон, который снится всё реже и реже…”

Но всё же один раз в жизни я позволю себе нарушить… а, впрочем, что я нарушаю? Я оставлю свой автопортрет, единственный, не считая многочисленных человечков, в которых никто никогда меня не узнает. Быть может, кто-то из старых приятелей поймёт, что это – я, и тогда меня заберут? Нет, это – самообман, уже не поймут и уже не заберут – слишком много связей с новой действительностью образовалось. Я и не жалею. Жизнь прожита не зря, и пусть мой автопортрет будет лишь приветом вам – тем, кто думает обо мне, живя в другом времени. Но даже его, как и все свои работы, я не подпишу. Пусть по иронии судьбы меня зовут святым именем, Иероним. Ну, загляните в мои “непорочные” глаза…