ХУДОЖНИКИ

НАУЧНО-ФАНТАСТИЧЕСКИЙ РАССКАЗ

1

Вечер ещё не наступил, но улицы уже начали погружаться в сумерки. Леопольд Збарский неспешно брёл вдоль ограды Центрального парка, то и дело пиная кучки разноцветных листьев, которые ветер услужливо собирал на его пути. Ему нравилось глядеть, как листья, словно пёстрые праздничные флажки, взлетали от удара его ботинка и тут же ложились на сухую траву газона новым узором.

«Возможно, подобные наблюдения за цветными пятнами и привели к созданию импрессионизма, который так ценится в искусстве, – рассуждал Лео. – Художник ловит и выражает в своих картинах то, что другие видят, но не осознают в окружающей реальности. А потом восторгаются, когда картина соответствует их видению мира. И конечно, это работает в совершенно разных стилях. Шаржи, гротеск, абстракция – любые преувеличения и трансформации – могут завладеть умом и чувствами. Классический реализм потрясает не меньше. Взять хотя бы Аурелио Модилени… Его портреты за двести лет  превратились в фетиши. Цены на них доросли до сотен тысяч! А почему? Десятки, сотни живописцев, мастеров… Но лишь он один передаёт такие потрясающие глаза, полные мыслей и чувств. Кажется, что они заглядывают с полотен в душу зрителя».

Леопольд увлекался историей искусства и работал в этой области – писал статьи в «Арт-ревью» и «Живопись сегодня». Феномен Модилени интересовал многих. Как случилось, что молодой скромный человек за короткий срок своей недолгой жизни взлетел столь высоко? Неужели всё дело в радужке, которую он выписывал так тщательно? В прессе высказывали идеи, что он сумел передать то, что мы интуитивно читаем в чужих глазах, вот почему портреты его кисти вызывают так много чувств.

«П-ф! – фыркнул Лео. – Было бы неплохо, если бы он писал кроме портретов что-нибудь ещё, например обнажённые фигуры», – мысленно возразил он самому себе. Но скромный религиозный семьянин Аурелио избегал раздетых женщин даже на полотне.  

Мысль про обнажённых вначале показалась Лео какой-то неуклюжей применительно к Модилени. Вот он бы на месте художника обязательно попытался бы. Возможно, просто у художника был какой-то комплекс неполноценности: страх женского тела, неуверенность в своей мужественности.  Лео ухмыльнулся, представав себя на месте Аурелио. У художника столько возможностей управлять моделью в личных целях. И не надо возражать, что чистое искусство не связано с эротикой. Ещё как связано! Он бы не жил как затворник на месте Модилени, обладая его талантом. В конце концов, деньги – ещё не всё! Можно было бы продолжить зарабатывать портретами не в ущерб семье, а наряду с ними, писать обнажённую натуру, столь любимую ценителями искусства. И от девушек и женщин не было бы отбоя, и наслаждений – хоть отбавляй! А какие шикарные картины могли получиться! Кто из классиков не рисовал красавиц ню? Рембрандт, Тициан, Джорджоне, Боттичелли, Рубенс, Гойя, Цорн… всех не перечислить. Но представьте себе, что вы не просто любуетесь чувственной картиной, но и читаете по глазам женщин их эмоции. Да ещё какие эмоции: страх смерти, жажду мести, страсть, любовь. И все они направлены на вас. Да за такую картину можно всё отдать!   

Это мысль поразила Лео. Такие картины стоили бы сегодня не просто сотни миллионов, а многие сотни, возможно, даже миллиарды.

Ему уже не очень хотелось представлять, как бы он распорядился красавицами на месте Аурелио. Гораздо приятнее было думать, как распорядиться доходами от подобных картин. При таких деньгах ему не пришлось бы искать красавиц, ему пришлось бы отбиваться от них. Оставалось лишь сделать малый шаг, который отделяет пустого мечтателя от человека идеи подобного Збарскому, – придумать, как заполучить хотя бы один портрет, написанный Модилени.

«Идеально было бы получить наследство», – подумал Лео, располагаясь в уютном кафе, – но это как раз-то и было бы грёзами, причём наивными. Домой идти не хотелось. Деревянные панели кафе, зеркала во всю стену и запах сдобных венских булочек наполнял помещение флёром старинной Европы. Лео чувствовал, что должен додумать эту необычную и тревожащую его мысль до конца, прежде, чем возвращаться к повседневным делам. 

«Кому достались портреты Модилени, после его смерти? Семье и его дилеру, который имел некоторые купленные у художника, но никому не проданные работы. Тепло! – подумал Лео. – Это уже не совсем грёзы, хотя пока и не вполне реальность».

Он понимал, куда несётся его мысль о получении портретов. А почему именно портретов?

«Стать близким к дилеру Аурелио, возможно даже самим дилером… то есть побывать в прошлом и… Если ему удастся получить грант для изучения творчества Модилени с посещением Парижа начала ХХ века, он просто будет обязан убедить мастера написать обнаженные женские фигуры! Разумеется, придётся нарушить все правила контакта с прошлым, перестать быть сторонним наблюдателем, но какой творец нового не ломал старые рамки, не нарушал установленных правил? И вообще, каждый мэтр писал обнажённую натуру, в этом – зерно истины. И я просто обязан его восстановить. В моём же случае зерно истины может оказаться волшебным зернышком, которое принесёт мне сказочный урожай».

2

Пасмурным осенним утром, через месяц после заявки на грант, Збарского вызвали в Национальную Комиссию по Культуре в Вашингтон. Здесь, на Пенсильвания-авеню, в небоскрёбе футуристического стиля, выполненном в виде пересекающихся геометрических тел из цветного стекла, ему предстояло пройти финальное собеседование, чтобы путешествие во времени стало почти доступным. Почти, так как сегодняшнее событие было еще не последним барьером на пути Лео. После выбора Комиссии, счастливому обладателю гранта требовалось одобрение его кандидатуры в  Темпоральной Академии, регулирующей посещения прошлого, разумеется, исключительно в целях наблюдений.  

Несмотря на внешнее спокойствие, Леопольд всеми силами подавлял внутреннюю тревогу. Раньше ему и в голову не пришло бы волноваться из-за простого решения комиссии. Грант он получил, а дадут ему добро на визит в  прошлое или нет, решающей роли в научной работе не играло. Разумеется, не считая того, что сама поездка, подобная экскурсии в хорошо изученную, но во многом таинственную и манящую своими возможностями страну, была бы, как минимум, приятным разнообразием в исследовательских буднях книжного червя, а, как максимум…

После того как Лео осознал истинную цель своего стремления в Париж начала ХХ века, с каждым днём, приближающим его к финальному собеседованию, он становился всё более напряженным. Слишком высоки были ставки в тайной игре, которую он затеял, но мог проиграть так и не начав.

«Нет, нет! К чёрту  эти мысли! – успокаивал себя Лео. – Я просто хороший парень, который стремится выполнить исследование как можно лучше. Обо всём остальном сегодня – забыть!»

Наконец из приёмной в форме сферы из голубого стекла его вызвали в кабинет в виде розовой многогранной пирамиды. Комиссия из четырёх человек, двух мужчин и двух женщин, сидела за стеклянным столом. Одна из женщин была весьма молода и привлекательна. «Женщинам должно быть неуютно сидеть за прозрачным столом», – подумал было Лео, – но молодая женщина, как бы в ответ на его мысли, задрала юбку и положила ногу на ногу. «Что это, проверка?» Тем не менее, он решил не отводить немедленно глаз, а улыбнулся и приветливо поздоровался – «К вашим услугам, дамы и господа».

Все представились. Молодая женщина, Анна Чешкова, была из отдела культуры Темпоральной Академии. «У «этих» – повсюду свои люди», – подумал Лео, но внешне женщина ему понравилась: худощавая с длинными стройными ногами, высокой грудью и красивыми руками, овальным, чуть удлинённым лицом, обрамлённым каштановыми локонами, и слегка раскосыми, как раз в его вкусе, зелёными глазами. Он бы желал рисовать её обнажённой, если б умел…

– Скажите, Леопольд, – спросил мужчина со стальными глазами и ежиком пепельных волос, – почему вам нужно путешествие в прошлое, разве в настоящем мало данных для любой научной работы?

– Нет, разумеется, данных предостаточно. Но исследование искусства отличается от технической диссертации. Необходимы истинные эмоции, которые можно узнать, лишь погрузившись в реальную эпоху, реальное время.

Судя по одобрительным кивкам, все были согласны с его словами. Анна спросила:

– Часто истина рождается в споре. С кем из художников вы хотели бы скрестить шпагу своего мнения?

– Ни с кем. Нет смысла спорить с тем, кто родился много раньше тебя и много раньше сформировал свои взгляды, и победил тебя гораздо раньше, чем ты родился. А вот слушать, впитывать его слова, трактовать их с учётом своего супер знания о жизни и судьбе этого мастера – совершенно другое дело.

Вопросы как выпады нападающих фехтовальщиков сыпались со всех сторон, но Лео парировал их, пока пожилой профессор не подвёл итог:

– Молодой человек, судя по всему, вы – серьёзный исследователь, и я даю вам своё добро. Мне нравится ваше отношение к наблюдениям, это нам и требуется. А вопросы безопасности пусть решает Темпоральная Академия.

– Темпоральная Академия пока – за! – сказала Анна. – Считайте, что вы нам тоже понравились.

Когда Лео вышел в жёлтый кубический вестибюль здания, ему показалось, что Анна уже снаружи. Он прибавил шагу. Точно, это была она.

– Хотел вас поблагодарить персонально, – сказал он, слегка замешкавшись, но потом поборол сомнения и добавил, – Может, пообедаем вместе? Я не нарушаю этикета?

Взгляд её лучился, как на картинах Модилени:

– Пожалуй, не нарушаете. Комиссия по Культуре выполнила свою задачу, а к будущей оценке Темпоральной Академии я не имею отношения.

Лео пригласил Анну в роскошную «Таверну». Ему хотелось держать марку, мечтая о возможных последствиях…

3

Следующие две недели до визита в Темпоральную Академию пролетели как во сне. В жизни Лео появилась Анна, или Анча, как звали её друзья и родные из Чехии. Леопольд наслаждался близостью женщины, её элегантностью и её необычным именем. Но тайные цели, которые он скрывал от всех, порождали паранойю, и в каком-то уголке его сознания рождалась мысль: «Опасайся людей из Темпоральной Академии, даже самых очаровательных с виду». Однако качества игрока, идущего ва-банк, а может, профессионального искусствоведа не позволяли ему проявлять равнодушие к прекрасному.  

Помимо чувственной стороны новой жизни, Лео постоянно продолжал изучать художников начала ХХ века, в первую очередь, главную цель поездки – Модилени. «Да, будет непросто подтолкнуть художника сменить дилера, а уж тем более, писать обнажённую натуру». Аурелио казался Леопольду каким-то бюргером, погрязшим в работе, семье, воскресных походах в церковь и ресторан «Максим». Его дилер, Поль Гийом, сумевший переманить его от первого опекуна, доктора Александерса, находил ему всё новые модели – богатых парижан. Портреты Модилени настолько покорили публику, что попытки художников конкурировать с Аурелио вели к неудаче. Так случилось с кубистом Павлом Пикуссом и «наследником» импрессионистов Энрико Матиссеном. В Вене оставалось небольшое ядро «сопротивления» французской живописи в лице знаменитого Георга Клинта – короля эротического символизма, и его любимых учеников – портретиста Эвана Шиллера и пейзажиста Ансельма Гидлера.

Наконец, день испытания, под названием «инструктаж в Темпоральной Академии» наступил. Леопольд на электрическом автокаре домчался из Нью-Йорка по хайвэям на базу в Катскильских горах, где размещалась восточная секция Темпорального флота. Он хорошо помнил, наставления Анчи.

– Темпоральная Академия – это военная академия для историков, а её тех персонал – специалисты в физике времени.

– И время их главное оружие?

– Смешно! Это – досужие вымыслы. Никакого оружия у Темпоральных офицеров нет. Оно обычно не работает в прошлом, и представляет опасность лишь для путешественников из будущего.

– Я плохо тебя понимаю. Что значит «обычно не работает»?

– Дело в том, что прошлое нельзя значительно изменить. Ты должен в это безоговорочно поверить. Дилетант рассуждает так: если убить Александра Македонского в юности, то он не завоюет полмира.  Но именно потому, что он уже свершил то, что свершил, убить его заранее нельзя, а вот путешественника из будущего – запросто.

– Так что же, пуля не возьмёт македонского царя?

– Нет. Ты просто промахнёшься, или пуля отскочит от невидимой преграды. Так было множество раз. Проверено! Это знает каждый Темпоральный курсант. Ни убить злодея, ни спасти героя – невозможно.

– И нет надежды, что один раз так не произойдёт?

– Нет. Никакой. Разве можно надеяться, что однажды солнце не взойдёт?

– Понимаю… Но ведь оно может взойти, но оставаться за облаками…

– Если этим ты хочешь сказать, что малые изменения прошлого не повлияют на будущее, то ты – прав! Но, когда путешествуют сотрудники Темпоральной Академии, их действия строго дозируются, и вероятность изменений тщательно рассчитывается… А вот допускать исследователей прошлого вроде тебя – это  недавнее расширение правил, и его применяют крайне осторожно. Если, в Темпоральной Академии заподозрят, что тебя может интересовать нечто или некто, вне темы твоего исследования «Глаза в портретах Модилени и эмоции, которые они вызывают», то тебе гарантированно откажут в поездке.

 Уже не первый раз Лео задавался вопросом: помогает ли ему Анча из любви, или это – ловушка, сети, которые Темпоральная Академия раскидывает для посторонних?

Так или иначе, сегодня он был особо сдержан: даже вместо утреннего кофе выпил успокоительное.

Огромные сосны наполняли свежий горный воздух ароматом хвои. Место было замечательным. Лео подумал, что неплохо быть выпускником Академии и иметь постоянное разрешение на путешествия во времени, а может даже и свой катер. Как они говорят? Быть «темпоральным волком»? Но если он сумеет добыть картину Модилени вопреки времени, он ведь тоже станет «темпоральным волком». Возможно, в другом смысле, но тоже – круто!

Внешний вид Академии сильно отличался от вашингтонского модерна. Это были здания в несколько этажей с колоннами, аудиториями, залами в стиле ретро. Всё это успокаивало. А может, усыпляло бдительность?

«Ладно, забудь свои идеи. Сейчас главное понравиться академикам и получить одобрение поездки и инструкции».

– Здравствуйте, мистер Збарский. Я ваш инструктор – майор Уэбб, –  раздался приятный баритон, и в аудиторию вошёл мужчина средних лет в тёмно-синей форме офицера Темпоральной Академии с серебряными крейсерами в петлицах

– Приятно познакомиться, майор Уэбб. Я – в вашем распоряжении.

– Мы немного побеседуем… Я буду задавать вопросы, вы – отвечать и,  если Академия сочтёт вас достойным кандидатом для путешествия, я проинструктирую вас… ну, просто объясню, как вести себя в прошлом. Согласны?

Леопольд решительно кивнул. И началось… На него посыпались вопросы, как если бы он играл блиц: ответ – мгновенно следующий вопрос… И снова… И обо всём… Он понимал, что это – психологический тест, и спасибо Анче, старался отвечать просто и честно, как если бы интервью проходило пару месяцев назад, когда ему ещё не пришла идея путешествия.

После небольшого перевыва на кофе, майор Уэбб вернулся в аудиторию.

– Поздравляю! Академия допускает вас к путешествию во времени. («Ура, советы Анчи работали!») Вы можете отправляться прямо сейчас и находится в прошлом столько, сколько требует ваше исследование.

Видимо удивление на лице Лео было столь красноречивым, что Уэбб рассмеялся.

– Не вы первый думаете, что вам надо перед отъездом уладить какие-то дела, сделать распоряжения. Люди при этом забывают, что при путешествии их время в настоящем останавливается. Вы вернётесь в следущую за отправлением секунду, сколько бы не пробыли в прошлом. При этом вы, разумеется, постареете физически на столько, сколько времени провели в прошлом. Осталось лишь подписать документы: согласие на перенос в Париж начала ХХ века и обратно; согласие выполнять правила Академии; возможные последствия их нарушения и, последнее, ваши распоряжения на случай смерти во время Темпоральной коммандировки. 

Это было неожиданно. Не то, чтобы страшно, но сурово.

– Я не против, – сказал он.

– Запомните, Збарский, – добавил Уэбб строго, – ваше путешествие – это работа, которая требует следованию законам физики Времени. Их нарушение может вести  только к одному – увечью или смерти нарушителя. Поверьте, это не запугивание на всякий случай, а предупреждение более опытного коллеги. Вы не должны никаким образом серьёзно влиять на людей прошлого, особенно на знаменитых, чья жизнь хорошо изучена. Я имею в виду, что можно угостить свой объект интереса, художника Модилени, бокалом пива, но ни в коем случае не спаивать его или, скажем, учить управлять аэропланом. 

– Понимаю. Я согласен, – подтвердил Лео.

Уэбб посмотрел на него долгим изучающим взглядом, вздохнул и достал из папки лист бумаги.

– Здесь – подпишитесь вы, а здесь – свидетели. Я и командир вашего Темпорального крейсера. Познакомьтесь…

Дверь отворилась, и в комнату вошла Анча.

4

Леопольд сумел перевести дух лишь в кабине Темпорального крейсера, напоминающей комбинацию пульта управления звездолёта с комнатой отдыха семьи. Сегодняшнее утро было переполнено эмоциями и сюрпризами. И похоже на этом дело не окончилось.

– Знаю, что у тебя есть ко мне вопросы. Мы поговорим чуть позже, а пока запоминай азы управления крейсером, на тот случай, если придётся срочно возвращаться одному, – строго сказала Анна.

Лео хотел было спросить, что она имеет в виду, но промолчал и лишь кивнул в ответ. Он запомнил пароль, научился выставлять координаты французского и американского Темпоральных центров, изучил пульт управления. Это было не труднее, чем управлять другими электронными устройствами.

– А теперь, пожалуйста, вперёд! – скомандовала Анча.

В форме у неё это хорошо получалось, и Лео просто подчинился.

Они вышли из крейсера в большой ангар, где их приветствовали Темпоральные служащие французского офиса.

– Раньше, до создания международной Темпоральной службы нам приходилось самим маскировать крейсер, находить жильё, транспорт и многое другое, – поясняла Анна. – Сейчас всё иначе: нас снабдят подходящей одеждой, деньгами и отвезут на заранее снятую квартиру. Там мы отдохнём, переоденемся, и отправимся на ужин, а по пути обсудим планы.

– Именно так? И не раньше? – хотел было спросить Лео, но Анча уже пульсирующе сжимала его руку, что означало: «Пока молчи»!

Лео разбудил будильник Анчи. Оказывается нервный стресс свалил его, как только «месье и мадам Збарские» оказались в небольшой уютной квартире, снятой для них недалеко от Гранд-Опера.

– Я тебя сейчас снова удивлю, – сказала Анна.

– Давай! Я всегда считал тебя удивительной женщиной.

– Мы направляемся в ресторан «Максим». Догадайся, кто ещё сегодня там ужинает? Совершенно верно, источник твоего интереса – Аурелио Модилени.

– Поразительно! Как ты всё это устроила?

– Я всё же профессионал. И время – моя специальность. Пошли!

Она надела вечернее платье, он – смокинг, и на экипаже направились к ресторану.

– Пожалуйста, вначале – на площадь Согласия. Мы хотим прогуляться возле обелиска перед ужином в «Максиме». Подождите нас на стоянке, – велела Анча  извозчику.

Когда они отошли от экипажа, Анча обратилась к Лео:

– Мы можем говорить свободно лишь на прогулках. Я не уверена, что наши разговоры не прослушиваются. Это обратная сторона хорошо организованного сервиса. Ты наверно думаешь, что моё участие – тоже часть операции слежения за тобой. Но это не так. Если бы они знали о нашей близости в Нью-Йорке, нас не отправили бы вместе. Я беспокоилась, что ты раньше времени начнёшь задавать вопросы и испортишь всё дело и себе, и мне, ведь я не доложила о своих отношениях с тобой.

«Но кто это подтвердит? Может и доложила, и всё идёт по задуманному ими сценарию? Что ж, мне просто надо держать некоторые мысли при себе. А помошник она бесподобный!»

– Ты наверно думаешь: «А вдруг это  не так, и на самом деле она  доложила?» Я открою тебе кое-что, – продолжала Анна. – То, о чём молчала до отъезда, и ты поверишь, что я с тобой заодно. Я сама интересуюсь Модилени. Но иначе, чем ты. Ты хочешь изучать его творчество, а я хочу получить свой портрет его кисти. Это допустимое изменение будущего, я проверяла: некоторые портреты и так затерялись – одним больше, одним – меньше – разницы нет. 

Леопольд мог только восхищаться смелой и решительной женщиной. Он наклонился и поцеловал её. Пора было ехать в «Максим».

В ресторане всё блистало изысканностью и роскошью. Ужинать в нём себе могли позволить состоятельные люди, к которым относился самый популярный портретист Парижа. Леопольд со своего места заметил его в компании мужчин с сигарами и фужерами шампанского. «Как же, угостишь такого пивом», – улыбнулся Лео совету Уэбба, но встал из-за стола и смело направился к художнику.

– Месье Модилени, моё почтение. Разрешите представиться. Я – коллекционер искусства – Леопольд Збарский. Хотел заказать вам портрет жены, и возможно, свой тоже… Мог бы я обратиться к вашему дилеру?

– Добрый вечер, месье Збарский. Ещё неделю назад это было бы просто, но не сейчас. Мы расстались с месье Гийомом, и сегодня у меня, увы, нет дилера, как нет и расписания работ. У меня нет даже холстов. Как странно, повздорить из-за мнения, на чьей стороне, Франции или Германии, должна сражаться Италия в Великой войне.  

– Да, разумеется, месье. Не все обладают вашей ясностью видения. Не только лиц, но и событий.

Полный дородный мужчина в смокинге улыбнулся откровенному комплименту Лео.

– Не сочтите за дерзость, но я бы мог предложить вам свои услуги в качестве вашего нового дилера. Завтра же я обеспечу вас холстами лучшего качества («Их несложно будет заказать»), восстановлю расписание работ («Достаточно выкупить его у месье Гийома») и, если вам понравится моя работа, мы обсудим условия дальнейшего сотрудничества.

– Салют, месье Збарский! – воскликнул Модилени и поднял свой бокал шампанского. – В наше сложное время вас послало само провидение …

– Я бы сказал – послало само Время, – улыбнулся в ответ Лео.

Он пригласил Анчу на танец, склонился к её уху и прошептал:

– Первая удача – я нанялся дилером к Модилени. Это лучший способ в моём, а возможно, и нашем положении изучить его взгляды на живопись.

Она незаметно для окружающих потёрлась носом о его щеку и шепнула в ответ:

– Ты тоже меня удивил.

–  Погоди, это ещё не всё. Мы ещё домой вернёмся.

5

На следующий день Леопольд вместе с Анной доставили обещанные Модилени холсты в его мастерскую. Полотно было высшего качества, нарезанное по стандартным меркам, натянутое на рамки и загрунтованное. Их сюрприз сопровождался «утерянным списком» работ на два следующих месяца, выкупленным у прежнего дилера, месье Гийома.  

Аурелио был очень доволен. Погружённый в живопись, он был далёк от текущих забот о материалах для своего труда, нахождения клиентов, продажи картин, а тем более, от составления расписания работ. Как же ему повезло с Леопольдом!

Из просторной студии с высокими потолками и окнами во всю стену, выходящими в сад Тюильри, он пригласил своего нового дилера с супругой в гостиную в стиле ампир.

«Мог ли молодой художник, приехавший в Париж одиннадцать лет назад мечтать о такой роскоши? – удивлялся Лео. – Но похоже, это не предел возможностей художника. Скоро все в этом убедятся. Теперь, когда нас с Анчей связывают не просто чувства, но и тайные цели, дело пойдёт значительно быстрее».

После вчерашнего признания Анны, Лео стал гораздо больше доверять ей. Ясно, что Анче не нужно было, чтобы в Темпоральной Академии знали о её планах. Однако он всё равно решил держаться прежнего курса – помалкивать насчёт собственных намерений.

В гостиной Модилени представил всем свою очаровательную юную жену, Жанну, и, пока молодые женщины болтали о пустяках, вывел Леопольда в кабинет. Там, на пузатом бюро, инкрустированном позолотой, уже лежал заготовленный контракт между Аурелио Модилени, живописцем и Леопольдом Збарским, художественным дилером, по которому первоначальную оплату картин осуществлял дилер, а после перепродажи клиентам получал солидные комиссионные. Непроданные картины становились собственностью дилера. Оставалось лишь подписать и нотариально заверить договор. Он и был первой частью задуманного плана, а вторую часть – переход к обнажённой натуре – следовало осторожно предложить художнику. Но осторожно, это же не означило завтра, поэтому, не теряя ни минуты, Лео обратился к Модилени:

– Меня всегда очень интересовало увидеть, как бы выглядели в вашем исполнении женские персонажи – Ева, Венера, Леда, Сюзанна и другие.

Модилени понял мгновенно.

–  Имеете в виду обнажённую натуру? Всегда хотел попробовать, но всегда боялся, что нагота своей доступностью убьёт мою передачу внутреннего мира героинь и их переживаний.

–  А что, если наоборот, усилит их? Вы станете знаменитей Рембрандта, Боттичелли, Рубенса… Разве это не мечта любого художника – достичь того, что не удалось его предшественникам? Стать первым… среди равных… Верховным божеством современной живописи!

Модилени  казалось впал в транс. Взгляд его блуждал в бесконечности, грудь вздымалась в глубоком дыхании.

«Как бы не помер», – встревожился Лео, но вспомнил, что не так-то легко, если вообще возможно, изменить прошлое.

Он решил подойти с другой стороны.

– Вам знакомы работы австрийского психиатра Зигмунда…

– Фрейда? Конечно! Кто не знает его? – Модилени утвердительно кивнул, выходя из транса.

– Он считает, – продолжил Збарский, – что страх убийства и эдипов комплекс запрещают нам то, чего подсознательно мы хотели бы больше всего. И если мы осознаем, вытесняем эти желания, то избавляемся от собственной слабости, неполноценности и становимся свободными в своём творчестве.  

– Обещаю, что подумаю… хорошо подумаю над вашими словами – прошептал Модилени.

– А я в свою очередь подумаю об организации вашей персональной выставки «Античная женщина – глазами современного художника». Для неё я могу предложить вам первую модель. Это – моя супруга, которая согласна позировать со спины в позе «Большой Одалиски» Энгра. С позвонками у неё всё в порядке.

6

В течение следующего месяца события нарастали как снежный ком.

Австро-Германские войска усилили наступление на Восточном фронте, там погиб доктор Александерс, а в России произошла революция – низложили царя. На Западном фронте под Ипром смертельно отравился газами немецкий художник-патриот Ансельм Гидлер, который добровольцем ушёл на войну.

Эпидемия гриппа, или как его называли, испанки, ибо нейтральная Испания, в отличие от сражающихся сторон, не скрывала своих огромных человеческих потерь, дошла до многих столиц. В Париже и Вене госпитали были переполнены. В Вене в один день скончались портретист Эван Шиллер и его друг, тоже художник, Марко Кошка. На похоронах Георг Клинт выступил с речью, в которой почтил память всех погибших художников, и в частности, своих любимых учеников Шиллера и Гидлера.

Модилени неустанно трудился на новом для себя поприще – писал обнаженную натуру. Он резко уменьшил количество заказов на портреты и посвящал своё время новой страсти. К счастью, из-за плоскостопия, ему не грозило быть призванным на фронт. Но война и эпидемия полыхали, да и мирные люди страдали от артобстрелов…

          После очередной сессии Анна направилась в сад Тюильри, где нередко прогуливалась с Лео. Там они могли свободно обсуждать свои дела.

– Меня начинает беспокоить смена интересов Модилени, – пожаловалась Анна.

– Почему?

– Как бы мы своим давлением на художника не повредили самим себе.

– Майор Уэбб не говорил ничего об искусстве. Он не советовал учить знаменитого художника управлять аэропланом…

– Ты же понимаешь, это фигуральное выражение. Если наше воздействие на прошлое превысит уровень допустимых изменений, мы можем пересечь «границу дозволенного» – так называемый горизонт Коши, и Время сотрёт, уничтожит нас ради сохранения прошлого.

– Но почему невозможен мирный исход: и прошлое изменится, и с нами ничего плохого не произойдёт?

– Таков закон сохранения прошлого. Но как полагают современные теоретики, если изменение события и произойдёт, то его никто не заметит. Изменимся и мы, и для всех изменённое событие  станет новой реальностью.

– Так значит, нам не о чём беспокоиться?

– Есть и ещё как! Поверь, первыми пострадаем мы.

– Знаешь, я поговорю с Модилени. Может нам стоит переехать на время в более спокойное место: куда-нибудь к морю, на юг Франции. Всем сразу: и его семье, и нашей.

– Кстати, о семье. Аурелио интересовался, почему у нас до сих пор нет детей. «Что удерживает вас от этого?» – спросил он у меня.

– И что ты ответила?

– Так хотелось сказать, что пока ты капитан Темпорального крейсера – никаких детей не полагается, но нашла более простое и понятное объяснение – женские проблемы…

Лео только крепче взял Анну под руку.

– Слушай, – сказала она задумчиво, – я что-то плохо себя чувствую… Может, накликала? Со Временем шутки плохи, поэтому несмотря на гормональные препараты и прививку от гриппа, недомогание может оказаться признаком и беременности, и гриппа.

– Анча, скажи любимая, что мне сделать? Как тебе помочь?

– Я думаю, что поездка к морю – неплохая идея, иначе – нечем. Запомни, если с одним из нас случится что-то плохое, другой немедленно должен вернуться домой. В Нью-Йорк, в своё время. Ты понял меня? Немедленно – это значит безотлагательно, не тратя время на условности, похороны, сборы вещей. Не думай о вещах, картинах, документах. Всё, что Время позволит, вернётся к тебе в будущем. Коды в крейсере помнишь?

Они направились домой, но по дороге Анча почувствовала слабость, Лео взял экипаж, и вскоре они уже были у себя дома. Там их ждал новый удар – повестка в армию: Леопольда Збарского, 26 лет, холостого, бездетного призывали на фронт.

– Милый, нам надо срочно домой. Где твой контракт с Модилени?

– Хранится в депозитарии, в моём банке.

– Вот и хорошо. Там и оставь его. Поехали.

Ей стало хуже. По дороге она потеряла сознание, и они свернули к ближайшей больнице. Лео тоже охватила слабость, но это был страх за Анчу. Только сейчас он осознал, как дорога она была для него…

В приёмном покое врач измерил пульс, температуру, частоту дыхания, послушал лёгкие пациентки и сказал:

– Это «испанка». Сделаем всё возможное, но прогноз очень плох. Сожалею.  

Потрясённый Лео оставался с Анной до самого конца, который наступил под утро. Утром, помня последние наставления Анчи, он остановил автомобиль и отправился прямиком в Темпоральный центр, где был спрятан их крейсер. Кашляя и задыхаясь, ослабевая с каждым шагом, он вошел в здание. Пароли и коды Лео вспомнил с трудом, боясь потерять сознание…

7

Память медленно возвращались к Лео. Он лежал в больничной палате, к нему тянулась дюжина кабелей и трубок. Прошлое было как в тумане. Вначале он вспомнил, что вернулся из Франции, Парижа начала ХХ века, избежав войны и эпидемии гриппа. Потом, что изучал работу бедного молодого Модильяни, был на его выставке ню в салоне мадам Вейль, организованную… кем? Ему хотелось сказать: «Мной!» Но это были остатки бреда. Он знал, что выставку организовал его тёзка, Леопольд Зборовский – дилер Модильяни.

И вообще, в голове его вначале была какая-то путаница. То Модильяни казался ему вальяжным, богатым и модным портретистом, с необычной техникой изображения глаз, то Лео ясно вспоминал, что он почти нищий, измученный туберкулёзом, алкоголем и наркотиками изгой художественного Парижа, на портретах которого глаза – это условность. Он грезил, что первый портрет обнажённой женщины в позе одалиски Энгра, Модильяни писал с его подруги Анчи Чешковой, но приходя в себя понимал, это была Ханка Зборовская – жена его дилера. Впрочем… кто это утверждает? Так ему видится… И вообще, портреты и ню Модильяни были совсем не такими, какими казались ему в бреду, но всё же притягивающими и удивительными…

Когда путешественнику стало получше, его навестил старый знакомый – майор Уэбб, который в своё время утвердил его временной переход.

– Как самочувствие? – поинтересовался гость.

– Прихожу в себя. Разве это обычное состояние путешественников?

– Честно говоря – совсем необычное, и мы думаем, что вы каким-то образом пересекли горизонт Коши, говоря простым языком случайно или преднамеренно пытались изменить прошлое.

– Я ничего такого не припоминаю, – искренно заявил Лео.

– Расскажите мне о самых известных художниках того времени.

– Самыми выдающимися в период моего наблюдения в Париже были Пабло Пикассо и Анри Матисс. Объект моего исследования – Амедео Модильяни был… очень талантливым возмутителем общественного мнения и художественного видения. Я видел все эти таланты и ещё кучу людей, связанных с ними: поэтов, художников, дилеров, их жён и любовниц.

– А кому досталось художественное наследство вашего подопечного Модильяни.

– Зборовскому, кому же ещё? Когда Моди умер, жена его покончила с собой, а дочку забрала к себе в Италию сестра. Невыкупленные работы согласно контракту остались дилеру, который разорился и распродал всё, что имел. Коллекция разошлась по рукам…

– А что вы помните о «конкурентах» из Вены?

– Густав Климт, звезда австрийской живописи того же времени скончался от эпидемии гриппа. Через полгода и Эгон Шиле, его любимый ученик, умер от гриппа. Другой его протеже, Оскар Кокошка, благополучно эмигрировал из Австрии; а Адольф Гитлер который никогда не стал художественной «знаменитостью» вернулся с войны легко раненным, забросил юношеское увлечение живописью, ушел в политику и развязал Вторую Мировую войну.

– Что ж, хорошо, что ваши воспоминания совпадают с моими. Это значит, что прошлое осталось неизменным, как и должно было. К счастью вы легко отделались, что радует всех, кто одобрил вашу кандидатуру в Комитете Культуры. Я имею в виду тех четырёх джентльменов, которые дали вам добро на путешествие во времени. Прощайте, Лео. Окончательно поправляйтесь и будьте здоровы. Да, и успехов вам в вашей диссертации!