ЧАСТЬ ПЕРВАЯ: ТАМ (Восточное полушарие)
ГЛАВА ВТОРАЯ – АРХИВЫ (ПРОДОЛЖЕНИЕ)
О МАМИНОЙ СЕМЬЕ
Самое обидное, что мама не сохранила старинных фотографий своих родителей! Увы, она была единственным ребёнком в семье, и искать копий больше не у кого. Нельзя сказать, что снимков было навалом, но старинные фотографии при переезде остались у родственников, которых обокрали и вынесли дорогие нам снимки. Они хранились в моём университетском портфеле из жёлтой кожи, и ценный с виду портфель, набитый бумагами (купюрами!) соблазнил воров. Ух, как они потом, наверное, рвали и крошили фотографии с жидовскими мордами, которые как всегда облапошили их!
А сейчас, в отсутствие фотографий, мне придётся полагаться только на собственную память.
1
Начну с семьи дедушки, маминого папы. Он вместе с братьями и сёстрами также, как и 75% семей моих предков, переехали на Кавказ. Думаю, что эти факты и проценты говорят о какой-то общей причине, типа “там тепло, там яблоки”, а точнее об антисемитизме, которого явно было меньше на Юге.
Другая причина – урбанизация, то есть рост городов за счёт миграции в них людей из сельской местности. А Кавказ был в черте осёдлости, и евреи могли переезжать туда по собственной воле, никого не спрашивая и не придумывая всяких еврейских штучек, вроде “жёлтого билета”.
Что-то подсказывает мне, что я видел если не прабабушку, то её большую фотографию у кого-то в квартире. Тот же внутренний голос твердит мне: “У старшей, тёти Ани,” – но на следующий день подсказка меняется: “У младшей, тёти Бэбы!” Если бы я был склонен к мистике, я бы подумал, что это мамина работа с небес. Слова “тётя Аня” и “тётя Бэба” указывают на кого-то из старшего поколения, произносящего их, в первую очередь, на маму. Однако, я уверен, что, если это и мамины подсказки, то изнутри, из моей собственной памяти.
Дедушку Гришу, бабушка Софа звала Гилярой, и я только в Америке узнал, что это – Гилель, имя знаменитого еврейского мыслителя жившего на рубеже двух эр. Семья дедушки жила в Гомеле, но переехала на юг. Кто был первым – не знаю, но бабушка с дедом продирались туда, через страну, терзаемую революцией и гражданской войной, то есть направление им было известно.
Поселилась все в городе Баку, аналогично тому как мы, иммигранты девяностых годов двадцатого века, сорок четыре родственника из разных городов Союза, собрались в одном нью-йоркском дворе. Видимо, всё же существуют какие-то “силы притяжения”, соединяющие близких, знакомых, земляков, единоверцев и так далее в бόльшие образования.
Про прадедушку я знаю лишь то, что он был краснодеревщиком и рано скончался от болезни сердца. Прабабушка жила с младшей дочкой Бэбой, самой бедной, но самой щедрой из всех. Она, невысокая и толстенькая, была замужем за таким же кругленьким человечком по имени Нёма. Мама рассказывала, что они отличались аккуратностью и гостеприимством, хотя жили очень скромно. Как-то в детстве, наверно в пять или шесть лет, я с мамой гостили в Баку и зашли к ним в гости. Я тут же приметил на кухне маленький столик, покрытый белой крахмальной скатертью.
– Это у вас тут ресторанчик? – спросил я, предвкушая угощение, как Винни-Пух.
– А этот маленький нашер пожрать не дурак! – расхохотался Нёма.
Это была совершенная правда. Я и сейчас считаю себя гурманом.
Других воспоминаний об их семье у меня нет, но их старшая дочка Лина, красивая и толстая, вышла замуж в Тбилиси, за фронтовика и коммуниста, который работал с папой. Семьи общались, я играл с троюродными братишками, а наши мамы соревновались в гастрономии и кулинарии.
Старшая сестра дедушки растила сына. В моём детстве я однажды встречался с ним, заехавшим повидать маму её двоюродным братом. Я заметил, что он выглядел значительно старше мамы и казался мне её дядей.
Ещё один брат деда, единственный из нескольких братьев и сестёр имел образование, и стал профессором геологии. Я помню их мрачноватую квартиру с массивной макагоновой мебелью, сделанной руками прадеда, кожаными диванами под цвет мебели и торшерами, освещающими отдельные части квартиры. Здесь выросли двое детей – мой дядя Гога и тётя Элла. Гога был спортивный и, приезжая в гости, делал зарядку, поднимая вместо гири упитанного племянника. Но в их породе был не только ген красоты, но и ген сердечной недостаточности. Гога упал замертво, отплясывая на собственном пятидесятилетии в ресторане, в кругу близких, друзей, среди праздничного изобилия. Вот тебе и “Ара вай, вай!”
Элла была очаровательной девушкой, и судьба её сложилась удачно. Как-то раз, один подпольный бизнесмен встретил своего знакомого – моего деда Давида, папиного отца, который был известным в городе нормировщиком: он рассчитывал стоимость изделий и зарплату производителям – уроки юному князю Воронцову не пропали зря. Они поговорили о том о сём, и деловой человек сказал деду:
– Хочу женить сына на красивой девушке, а у тебя невестка – красавица. Может, у неё родственницы подходящие есть? Будь моим агентом, с меня – новый макинтош! – и радостно рассмеялся.
Дед загорелся – бизнесмен знал, как финансовой заинтересованностью поднимать активность исполнителей. Мама пригласила свою сестрёнку в гости, молодые встретились, понравились друг другу, и дело завертелось. Так моя тётя стала третьей бакинкой, переселившейся в наш город. Она прожила счастливую жизнь с мужем, вырастила двух детей, которые сейчас растят своих детей в Израиле, а мой дед так никогда и не получил обещанного макинтоша.
– Я и не подозревал, что ты шуток не понимаешь, – сказал ему делец. – Разве такой кусок золота стоит какого-то макинтоша? Если бы мы серьёзно договаривались, я бы был у тебя в пожизненном долгу, ну а за шутки никто не отвечает.
И он удалился довольный судьбой сына… и макинтоша.
А с Эллой и её семьёй мы дружили всю жизнь. Может, я вставлю подходящие рассказы об этом в подходящие места.
Ещё одного дедушкиного брата, дамского парикмахера, я никогда не видал. Он скончался, когда мне был один год. Ему отрезало трамваем ногу… Однако на старых фотографиях он – в чекистском кожаном плаще с тремя шпалами в петлицах, без указания рода войск. Так что окончание чекистской карьеры в дамской парикмахерской, а не в ГУЛАГЕ – удачный вариант. У него росли две дочки, тоже красивые, как и вся их порода. С детьми старшей сестры мы встречаемся в разных странах, а сын младшей сестры скоропостижно скончался молодым. Совершенно верно – от болезни сердца. О нём у меня осталось мимолётное, но приятное воспоминание: мальчик лет двенадцати точит мне, шестилетнему, алюминиевый кортик напильником. В этом я вижу символ братской помощи в борьбе с пиратами.
Самая младшая сестра деда, совершенно плохо мне знакома. Её муж Георгий занимал важный пост в Одесском пароходстве, а дети впоследствии жили в Москве. Их дочка была ещё одной красавицей в семье, а её старший брат, по имени Георгий (удивительное разнообразие имён в семье) своих фотографий не дарил, по причине секретной работы в госбезопасности.
Пожалуй, теперь я перейду к семье маминой мамы.
2
Совсем до недавнего времени я всё откладывал описание совершенно малознакомого мне предмета. Бабушка была самая родная и любимая из всех, а семья её… самая далёкая и неизвестная. Когда-то они все (а сколько это “все”?) жили в Лодзи, откуда бабушка упорхнула от состоятельных родителей к своему ненаглядному, но бедному Гиляре в Россию, и они вместе уехали жить в южный город Баку, после чего связь с семьёй была потеряна навсегда.
Эта короткая история полна скрытого драматизма. Мне ничего не известно, где познакомились молодые, как возникли их отношения, как родители боролись против курса дочери не на запад, а на восток. Но мне было ясно, что прадедушка, у которого в Лодзи был то ли магазин, то ли ателье готового платья, не мог быть счастлив выбором старшей дочери – бедным, местечковым парнем, без специальности и без гроша за душой.
– Руки у него, видите ли, золотые, но ведь иголки-то в жизни не держали! И какая от него польза в портновском бизнесе? Ну и что, что он красивый и высокий? В своей кавказкой папахе он больше на есаула смахивает. Будет клепать Софке детей, а я буду их всех кормить! – воображал я монологи прадеда.
Возможно, слова были другие, но мне кажется, что общую картину я представляю правильно.
Дедушка Гриша был из большой и бедной семьи. Он рано ушёл на заработки. Я неоднократно любовался этим юным красавцем в огромной бараньей папахе на коричнево-белой фотографии, тонированной сепией. Но не на ней одной. Были два-три чёрно-белых дагерротипа, где дедушка выглядел графом – уже постарше, в смокинге, плиссированной рубашке, в цилиндре, с тросточкой и плащом, перекинутым через руку. То, что наряд не бутафорский, а по крайней мере арендованный, доказывают янтарные запонки, которые я укокошил в студенческие годы, перстень, который я иногда ношу и берегу для сына, а также золотой Брегет на цепочке, ныне не работающий и лишь представляющий коллекционную ценность. И это – у простого рабочего, а то и подмастерья? Нет, плохо мы представляем ту жизнь!
Бабушка упоминала какие-то балы в Лодзи или Гомеле, куда она ездила с любимой младшей сестрой Зельдой навещать родственников. А потом… молодые поженились. Но не остались в западном городе, а уехали на юг.
Я думаю, что кроме недовольства прадедушки браком, были и другие причины, по которым молодые предпочли уехать. Полагаю, что главной из них был переезд всей семьи Гриши в Баку – подальше от мест погромов, в бурно развивающийся нефтяной центр страны, расположенный в черте осёдлости (евреи там могли селиться без ограничений). Этот процесс привёл к значительному росту еврейского населения города (приблизительно с 2 тысяч в начале ХХ века до 40 тысяч в 70 гг.)
Как происходил переезд семьи точно сказать не могу, но поездка молодожёнов не была спокойной. Хоть страну и терзала смута, погромы, революция, война с Польшей, но приданное – кузнецовскую посуду и пуховую перину удалось довезти.
Как-то бабушка вспомнила, что поезд досматривали петлюровцы, и она, зная об учинённых ими погромах, спрятала мужа под пышную бальную юбку и начала по-польски возмущаться неудобствами дороги. Петлюра был союзником Пилсудского, поэтому украинский хорунжий взял под козырёк, извинился перед пани, что жизнь стала такой свинской и, щёлкнув каблуками, покинул купе.
Дедушкины сёстры, простые местечковые девахи, недолюбливали эту гордую своенравную “беженку, строящую из себя пани”. Разумеется, это были классовые различия. Или, если угодно, различия в классе. Что могла Софа, оторванная от дома и привычного образа жизни возразить этим “хазейрем”? Она сама выбрала такую жизнь, где бранились на русском, которого бабушка не знала и в котором, даже на старости лет, допускала ошибки. Но ведь поговорка учит, что с милым и в шалаше рай. А где этот шалаш – не уточняется. А что, если… в аду? Разумеется, это – просто мои размышления. На самом деле в “ад” попали те из бабушкиной семьи, кто не бежал из Польши. Эсэсовцы закопали их живьём. Откуда-то бабушка это знала…
Мои исследования начались случайно: сестра попросила распознать для её, не говорящего по-русски сотрудника, трудные слова в старинной записи о рождении. Я заметил, что несмотря на русский текст присутствует печать польского архива, а городок был недалеко от местечка, откуда происходил бабушкин отец. Вот я и сказал мельком: “Надо бы взглянуть”. Сестра, которую бабушка воспитывала с детства, отнеслась к этому серьёзнее обычного и взглянула. И как говорят евреи: “Ой, вэй!” – посыпалось. Я получил документальное подтверждение, на прадеда, прабабушку, их родителей и родителей их родителей Мы с сестрой проследили за переездом среднего брата бабушки в Америку, пока не нашли переезд младшей сестры бабушки в Канаду и пока не обнаружили старшего брата в разных списках. Увы прабабушка Маша умерла в гетто в 1940. Всё лучше, чем быть закопанным живьём… Остаётся лишь завещать детям просматривать всё новые архивные списки. Как ни странно, со временем информация всплывает.
Nick Neim's Stories 