Часть Первая – Там (Восточное Полушарие)
ГЛАВА ПЯТАЯ – В БЕГАХ
Я помню, как изменилась наша жизнь. Вместо папы у нас поселилась бабушка, мамина мама Софа, переехавшая к нам из Баку. Это было очень кстати, потому что однажды и мама исчезла. Всего на трое суток – ровно на столько можно было задержать без ордера на арест любого человека для допроса. Мама вернулась осунувшейся (на хлебе и воде) и напуганной. Она плакала ночью, а бабушка гладила её по голове и повторяла ласковые еврейские слова: “Нихт вейнен, майне клейне ингеле. Их либен дир, майне мамелэ”.
Бабушка была крупной, необыкновенно доброй женщиной с копной белоснежных локонов, попавшая сюда из волшебного заморского города Лодзи. Казалась она по-прежнему живёт в мире “мазурок, панове и целую ручки”. По-русски она говорила с ошибками, и дедушкины сёстры почему-то называли её беженкой. Когда-то она влюбилась в дедушку, писанного красавца, ради которого бросила свой богатый и таинственный мир, приехала в Белоруссию и провезла своего избранника сквозь петлюровские заставы и красноармейские заслоны на юг, в тёплый мирный Баку.
Вместе с бабушкой у нас поселилась пуховая перина, приказавшая долго жить, и атмосфера непрерывной заботы друг о друге.
– Учи менуэт, – говорила бабушка. – Смотри, как Майечке нравится музыка.
Сестричка, проснувшись, становилась в своей кроватке и просила: – Ники, иг-гай!
– Давай уберём квартиру, – говорила бабушка. – Как мама обрадуется!
Думаю, что при нахлынувших заботах маме было всё равно, но обстановка сюрпризов и добрых дел не могла оставить нас равнодушными.
Главной помощью бабушки был уход за детьми и домом. Мама устраивалась на работу, и это было нелегко. Её специальность нефтяника была никому не нужна в наших краях, но постепенно что-то геологическо-картографическое прорезалось. Зарплата была маленькой, и жили мы бедно.
Маме удалось получить назад взнос за кооперативную квартиру. Несмотря на потери (вместо двадцати – вернули семнадцать тысяч) это была большая удача, позволившая около пяти лет посылать папе по триста в месяц. Когда эти деньги кончились, финансовую заботу о сыне взял на себя его отец, мой дед Давид. Он до глубокой старости крутил ручку арифмометра, нормируя расценки нелегальных товаров для частных бизнесов.
Однако, из-за денег начались трения в семье. Мой чокнутый дядя Абель орал на бабушку Софу, что её покойный муж был магнат, он это точно знает, и потому старая карга должна содержать его брата. Но его бред никто не воспринимал всерьёз: дедушка Гиляра был мастеровым человеком, а Абель – известным “хухэмом”! Хуже было то, что дед Давид запретил своим сёстрам, у которых хранилась наша новая мебель, приготовленная для кооперативной квартиры, а также посуда и хрусталь, отдавать их Дине.
– Она должна найти свой путь заработать, – сказал он сёстрам.
А маме:
– Была бы ты умная – нашла бы себе богатого покровителя, а ещё умнее – всё бы в семье осталось.
Я тогда ещё не понимал о каком “всё” шла речь. Я только помню, как мама возмущалась советами свёкра. Сестры деда, старые девы, слушались его указаний, и ничего кроме стульев, нам не отдали. Стулья вернулись только потому, что однажды старый венский стул под дедом развалился, и Давид, грохнувшись на пол, приказал отдать Дине Волины стулья. Лишь одна сестра, имевшая семью, дочек и внуков, не послушала брата:
– Что я у Дины брала, то ей и отдам, – сказала она про хрустальные вазы, временно принятые на хранение.
Иногда мама продавала книги – у нас была прекрасная библиотека. Но и тут не обходилось без хитрости и коварства. Бывшая жена Абеля предложила:
– Давай, Дина, я возьму у тебя кое-какие книги. Но ты же понимаешь, сегодня стоимость одна, завтра – другая. Чтобы у нас не возникло споров, а я уверена, что когда Воля вернётся, то захочет выкупить книги назад, давай я сейчас возьму у тебя книги по номинальной цене (указанной на переплёте) и отдавать буду тоже по ней.
Маму подкупила честность предложения. Но как оказывается, юридически не оформленные сделки честными не бывают. Когда я уже работал, мама попыталась выкупить книги и услышала в ответ:
– О чём ты говоришь, Диночка? Ты продала мне книги и всё. Какие глупости тебе в голову приходят!
Трудно сказать, как сложилась бы жизнь папы без денежной поддержки. Мама давно поняла, что отправка двух пайщиков в бега был продуманный ход, который, если и принёс выигрыш, то уж никак не им. Рабинович продолжал утверждать, что это спасло всех от расстрела, и мамины слабые попытки поставить целесообразность добровольной ссылки под сомнение вызывали только протест и раздражение папиной семьи.
Где и как жил папа? В Киеве и Москве, в состоятельных семьях, с вкусными обедами, интересными собеседниками, книгами, газетами, журналами, телевизором и романтическими связями (о двух даже я знаю). Но однажды тучи собрались над его головой. Меир, хозяин квартиры с секретной комнаткой за ковром, где папа скрывался от взоров неожиданных визитёров и гостей или уединялся с дочкой хозяина, когда писал ей рефераты по марксизму, строго сказал:
– Воля, мы все любим тебя и сочувствуем тебе, но времена измельчали: раньше марксизм приводил к тому, что целая страна могла забеременеть революцией, а сейчас от этого может забеременеть лишь отдельно взятая студентка, поэтому ты должен подыскать себе новое убежище.
Папа очень переживал. Сдаваться властям он не хотел, а уходить было некуда. Каково же было его удивление, когда в последний день данного ему срока Меир не вернулся домой с работы. Позже позвонили из милиции: он попал под пригородную электричку и погиб. Папа остался жить с его семьёй.
Эта тайная столичная жизнь продолжалась восемь лет, пока он не познакомился с удивительной женщиной, уголовным адвокатом, профессионалом высокого класса Еленой Александровной Штейн. Она сразу же заявила ему то, что мама давно подозревала. Она видела в авантюре с бегами чужую корысть.
– Скрываться от властей в твоём случае бессмысленно: это не уменьшает срока и лишь отдаляет выход на свободу, – сказала она Воле.
Постепенно папа решился на возвращение. Он приехал и остановился в отцовском доме, где жила его сестра – Лия. Их мама к тому времени скончалась, а их отец жил у второй жены, которая как бы была нужна лишь для ухода за ним, но непрерывно рассказывала “какой ваш дедушка Давид бесстыжий озорник”.
Папа оставил меня – десятилетнего мальчишку, а увидел взрослого парня, студента-физика университета. Я увидел папу постаревшим и очень толстым от сидячей жизни. Десятилетняя дочка вообще отнеслась к “чужому дяде” с подозрением. Какой была встреча родителей – сказать не могу, виделись они по ночам у тётки. Так или иначе, через некоторое время от такой жизни папа пошёл сдаваться. В прокуратуре никто не знал фамилии Нейман и дела РЫБОХОТ. Папу даже пытались прогнать, но в итоге “справедливость восторжествовала” и его арестовали. Следствие и суд длились несколько месяцев. Несмотря на оптимистические прогнозы Елены Александровны, он получил десять лет лагерей с конфискацией машины. Последнее – было необходимостью социалистической юриспруденции: папин “Москвич” давно присвоил себе один из следователей и разбил вдрызг в пьяной аварии.
Nick Neim's Stories 