Часть Первая – Там (Восточное Полушарие)
ГЛАВА ШЕСТАЯ – СРОК
Папа задержался ещё на восемь лет. За эти годы я вынес гробы всех близких старшего поколения. Я считал, что это мой долг в отсутствии отца. Не думаю, что кому-то это было важно, но мне, вероятно, было. С этими людьми я хоронил какие-то семейные узы, мысленно прощал и прощался.
Папино время распределилось так: полгода – в следственном изоляторе – до суда, потом пару месяцев – в городской тюрьме – во время суда, потом лет пять в лагере и пару лет на поселении – в деревне, с правом посещения города по увольнительной (раз в месяц).
В следственном изоляторе произошёл такой случай. Многие охранники подрабатывали передачей писем. Одна записка стоила пятьдесят рублей. Это был неплохой бизнес, учитывая, что сумма составляла треть или четверть месячной зарплаты. Но бизнес был опасным, и за него могли наказать. Так и случилось с Волиным охранником. Его взяли с запиской для папы. И папа, и охранник тут же раскололись. Но для создания дела необходимо было ещё признание отправителя. Иначе какой это криминал? – Чистая провокация! Тётку Лию вызвали на допрос. Она сразу всё отмела.
– Знать ничего не знаю! Охранника первый раз в глаза вижу! Он утверждает, что знаком? – Провокатор! Почерк похож на мой? – Мало ли что похож. Не мой! А может и подделанный! А как же показания брата? – Заставили! Пытали! Фашисты!
Следователь был поражён стойкостью и силой духа этой женщины небольшого роста.
– Если бы в РЫБОХОТе все так держались как вы, дело лопнуло бы! – не удержался он от комментария.
Я понёс в тюрьму передачу. Это были продукты, ограниченные чуть ли не нормами военного коммунизма: одна буханка хлеба, килограмм колбасы полукопчёной, пол килограмма сыра феты, десять пачек сигарет без(!) фильтра, пачка чая третьего сорта, килограмм конфет леденцов. Пачка масла разрешалась в случае беременности (папе это не светило); сахар совершенно исключался даже для беременных. Разумеется, все люди, которым разрешили сделать передачу близким, всеми способами старались обойти правила и подсунуть что-то вкусное, запретное или ценное (деньги). Охрана, соответственно, всеми способами старалась пресечь нарушение закона, то есть обнаружить и присвоить всё вкусное, запретное или ценное. Наиболее популярной “контрабандой” был сахарный песок. Барханы его, смешанные с грязью, скрипели под каблуками и подошвами на полу тюремной приёмной. Прапорщик из охраны периодически покрикивал:
– Никаких нарушений! Сахар есть?
Потом рылся в небольшом деревянном ящике, куда следовало сложить передачу, высыпал сахар на пол, и посылку уносили дежурные заключённые в чёрных кепках и чёрных сатиновых пижамах с номерами на груди.
Стоя в живой очереди посетителей, взволнованный унизительной неизбежной конфискацией запрещённого сахара, я непрерывно тренировался, повторяя про себя:
– Сахар есть? – Нет! Сахар есть? – Нет!
Наконец я оказался перед окошком приёмника. Прапорщик хмуро взглянул на меня, словно гипнотизируя своим колючим взглядом.
– Что прячешь? – рявкнул он.
– Сахар! – моментально отозвался я.
– Я тебе пошучу! – погрозил мне пальцем тюремщик. – Уносите!
В лагерь, расположенный далеко за городом, дальше завода удобрений, ехать надо было на двух автобусах с пересадкой. Мама очень стеснялась, что в толпе посетителей могут оказаться знакомые. Её не столько волновало, что они поймут, где её муж, как, то что эта новость распространится на её работе. Я с радостью встретил нескольких наших студентов и свою пожилую преподавательницу английского языка, тоже из университета, навещавшую сына-наркомана.
Маму, конечно, разоблачили. Но это обернулось к лучшему. На работе к ней подошёл начальник отдела и извинился:
– Мы не знали о твоих обстоятельствах, – сказал он. – Есть кое-какие частные проекты, Дина. Хочешь заработать?
Мама смотрела на него, широко раскрыв глаза. Дело в том, что я ещё в школе подбивал маму найти на работе дополнительный доход. Она смеялась надо мной:
– Ник, что за глупости! На чём геологи могут заработать? На камнях?
– Я не знаю, мам, – отвечал я. – Это не моя специальность, а твоя. Я только понимаю устройство социализма: он сам создаёт нелегальную работу, а наша задача – её найти.
В этом случае оказалось наоборот: работа сама нашла маму. Для частного (нелегального) строительства нужна была квалифицированная частная геологическая разведка. Её, как обычно, выполняли мужчины, а камеральную (чертёжную) работу – женщины.
Само свидание происходило раз в шесть месяцев в «гостинице» для заключённых и их семей. Гостиница была выполнена в виде одноэтажного кирпичного здания из двадцати комнат по периметру асфальтированного дворика. В центре двора находились туалеты, две душевые и огромная дровяная плита под навесом. День и ночь (и в дождь, и в снег) на ней стряпали несколько женщин одновременно. В туалеты вечно стояла очередь. То из одного, то из другого номера гостиницы доносились ритмичные скрипы кровати, стук изголовья в стену, а порой и весьма откровенные стоны. При этом вокруг бегали и играли дети, курили с ухмылками бритоголовые дядьки с наколками и периодически заходили в гости охранники-офицеры опрокинуть стаканчик спиртного, нелегально занесённого в грелке, и закусить чем-нибудь домашним.
При вселении (а визит длился трое суток) надо было убрать комнату, застелить кровати привезённым с собой бельём, повесить занавески на окна (можно и двери), выходящие во двор, застелить стол и… убить мух. Последнее было моей непростой задачей. В тёплое время мух кружило шестьдесят-восемьдесят. И чем меньше их оставалось в живых, тем изощрённее они прятались. Ну, в этом вопросе я их понимал.
После наведения порядка можно было притворяться, что ты дома. Но проблема заключалась в том, что общих тем для разговора было мало. Папу не интересовали ни мои друзья, ни наши с ними дела, ни мамина работа, ни тем более Майкины подружки. И наоборот, нас всех мало интересовало, кто за что сел и сколько наворовал. Хотя отдельные красочные истории были интересны как сюжеты рассказов: про трансвестита Марину, который переодевшись красоткой садился в дорогие машины, позволял завести себя в безлюдный уголок, залезть к нему (к ней) в трусики и, пользуясь шоком соблазнителя от неожиданной находки, грабил его; про парторга мединститута, который, поверив словам прокурора, показал, где в горной деревне закопаны миллионы рублей, полученные им за устройство в институт, и вместо обещанного освобождения схлопотал двенадцать лет лагерей и свихнулся; про директора винзавода справившего свой славный юбилей в лагере, куда тягачи доставили контейнеры с яствами и цистерны с вином; и про директора лагеря, которому папа помогал писать диссертацию по перевоспитанию зэков.
Да, это был мой папа, но жил он по-прежнему в параллельном мире.
Я всегда вспоминал слова Эли, и надеялся, что мы с папой ещё поживём прежней жизнью: сходим или съездим как в детстве куда-нибудь вместе: на отдых, в театр (не в цирк же!), в баню и после неё, распарившиеся, перекусить и выпить в прохладе городского духана. Но годы жизни без семьи отдалили отца от всех нас. Увы, мама предвидела, что конец будет печальным. Когда скоропостижно скончался Риммин муж – папин друг, военный хирург, мы с мамой пошли на панихиду. Я помнил, как он приходил к нам на старую квартиру, когда у маленького Ника болел живот и, беспокоясь, что у ребёнка непроходимость, говорил:
– Никонька, ты только пукни, и я тут же уйду.
Это он накладывал мне гипс на переломанную в детстве левую руку.
Это он так смешно говорил жене:
– (шёпотом) Заткнись, (и громко) радость моя!»
или
– (громко) Риммочка, (и шёпотом) идиотка!
А теперь… вот…
Мама неожиданно для меня сказала:
– Воля теперь домой не вернётся. Выйдет – и к Римме.
– Ну, что ты говоришь, мам! – возразил я.
– Сам увидишь, – не пропадать же добру, да и друзья они со школы…
Всё так и случилось.
Когда папа последние пару лет уже был на поселении, он наведывался в город. На майские праздники мама заболела и предупредила отца, что не будет выходить на улицу, а он ответил, что увольнения на этот раз и не дают. Но как это бывает в природе, произошёл прокол: Майя встретила папу, гуляющего с Риммой в городе и рассказала об этом маме. Мама очень обиделась и сказала папе, что не собирается неволить его, а врать для этого вовсе не нужно. Не знаю, что наговорил папа, но Римма и Лия, его сестра, начали распускать по городу сплетни, что мама только и ждала (16 лет!) чтобы не пустить Волю домой. Я переживал, что настолько оккупировал квартиру своими учениками (источником нашего хлеба и масла), что папе в ней уже не нашлось места. А папа переживал, что у него нет кучи денег, расплатиться с иском (за шестнадцать лет все осуждённые вместе погасили из пятидесяти шести лишь три тысячи) и эмигрировать.
Но это – уже отдельная глава.
Nick Neim's Stories 