Часть Первая – Там (Восточное Полушарие)
ГЛАВА СЕДЬМАЯ – МАМА
Как же я расскажу о маме? О папе писать легко. Во-первых, раньше я почти ни с кем эту тему не обсуждал. Во-вторых, папа, как небесное тело – показался на моём небосводе и исчез, мелькнул – и закатился, появился – и перешёл на другую орбиту, а когда мы снова оказались на одной звёздной карте, между нами были уже парсеки непреодолимых Магеллановых облаков и Туманностей Андромеды.
С мамой всё было наоборот. Она всегда была рядом в постоянных заботах и хлопотах и, как мне казалось, большую часть моей жизни – под моей опекой. Дурачок! Что я понимал в мужской опеке! Я только чувствовал, что это – величайшая несправедливость – быть самой красивой из всех женщин, которых я встречал, лишиться мужа в тридцать пять лет и никогда не обрести ни опоры, ни стабильности.
Мама родилась в скромной еврейской семье в городе Баку. Дедушка был работягой: плотничал, делал мебель, обтягивал кожей деревянные чемоданы. Дедушкины инструменты после его смерти хранились в нашей семье и поражали меня тщательностью исполнения. Интересно, то ли их вид, знакомый мне с детства, то ли крошечные гены в моём геноме, делали меня умельцем на уроках труда вместе с двумя-тремя второгодниками.
В светлой квартире дедушки стоял большой самолёт из фанеры с двумя рядами крыльев (биплан), выкрашенный коричневой краской в тон добротной самодельной мебели. Красные звёзды на его крыльях терялись на фоне коричневого фюзеляжа.
– Дедушка, а ты не хочешь перекрасить самолёт, чтобы звёзды были лучше видны, – спросил я как-то деда.
– Чтоб ты не смел обсуждать с ребёнком ни цвет, ни форму звёзд этого беспилотника! – вмешалась вездесущая бабушка – хранительница очага.
Конечно, она просто неправильно выразилась по-русски, который так и не стал для неё родным, но как современно звучит её фраза сегодня, когда лучшие беспилотники в мире несут белые шестиконечные звёзды на голубом фюзеляже!
– Это специально, для маскировки, – ответил мне дедушка и посмотрел на меня со значением через свои круглые очки.
И я сразу согласился с ним. Я с удовольствием залезал на сиденье лётчика и рычал мотором. Тихо рычал – тоже для маскировки. Игрушка принадлежала когда-то маленькой маме, да так и задержалась у дедушки с бабушкой, дожидаясь “настоящего пилота”. Впоследствии воспоминания об этом самолёте вместе с немолодым видом маминых родителей на её детских фотографиях послужили источником интересного бреда о семье.
Когда я болел в подростковом возрасте, подхватывая от сестрички детские инфекции, то бредил при высокой температуре. Каждый раз мама страшно пугалась. Однажды я заявил, что у мамы была старшая сестра – лётчица, у которой не раскрылся парашют. Ух, как я со свистом нёсся к земле в своём бреде! Другой раз я спросил:
– Правда, что у Хрущёва было три дочери и волшебная сабля?
Не знаю, о чём подумала мама, но бабушке пришлось её успокаивать. Но самый страшный бред я тогда даже передать словами не мог: будто издалека по льду на меня несётся закованная в латы конница. Ужас!
Вернусь к маминой истории. В детстве маму отдали в немецкий детский сад. В послереволюционные и довоенные годы Германия стала Советскому Союзу ближе, чем бывшие союзники по Антанте, поддержавшие белое движение. А Германия была врагом русских патриотов, а как известно, враг наших врагов – это наш фашистский друг. Словом, немецкий язык процветал.
Дома у мамы говорили на идиш, бабушка усиленно учила русский (поляки ведь тоже в друзьях не числились после того, как армия Пилсудского наложила и Тухачевскому, и Сталину). А маленькую Дину отправили изучать немецкий. Я уже не помню, как звали двух пожилых сестёр смотревших за шестью-восьмью еврейскими малышками. Во всяком случае, до школы все они уже прекрасно говорили на немецком. Мамины школьные годы прошли для меня как-то неприметно. Никаких стоящих историй я не припоминаю. Только помню, что дружба осталась с садика и продолжалась в школе. Куда она спряталась потом – сказать не могу. Институт принёс новых подруг и кавалеров, может они вытеснили прежних? Или переезд в другой город после замужества ослабил связи? Или, что весьма вероятно, это аукнулась история с папиным всесоюзным розыском. Иногда трудно себе представить, как далеко разошлись круги на поверхности маминой жизни, вызванные этим камнем, брошенным в её глубину.
Вначале мама поступила в институт иностранных языков, но её дядя – профессор кафедры геологии нефтяного факультета протестовал:
– Вы что с ума посходили? Это же прямая дорога на фронт! – и в один день перенёс мамины документы на нефтяной.
Так мама стала геологом. Но известность в студенческих кругах ей принесла способность говорить детским голосом. Тогда это было модно, в подражание Рине Зелёной. Но дело не в моде, а в способностях. Мама никогда этому не училась и не занималась. В один день она заметила, что может так говорить без всякого труда. Удивляюсь, что мамина красота и артистические (подражательные) способности остались незамеченными в мире кино.
Но от поклонников не было отбою. Думаю, что при бабушкином строгом характере искать им было особо нечего. Сохранился рассказ о молодом человеке из семьи иранского шаха, учившемся в те годы на нефтяном факультете. Разумеется, мамина семья представить себе подобного брака не могла. Я как-то в детстве поинтересовался, а почему мама не хотела замуж за «шаха».
– Тогда у меня не было бы тебя, глупенький, – объяснила мама.
Я хоть и ничего в этом не понял, но очень гордился, что такая чудесная мама выбрала именно меня.
Про папину шестилетнюю осаду я уже рассказывал. Не уверен, что я на его месте был бы столь же упорен, но папина настойчивость вызывает моё мужское уважение…
Я уже обрисовал, как мы скромно жили на старой квартире, и как судьба определила папе стать не врачом, а младшим партнёром в машине распланированного бизнеса; как мы переехали в новую квартиру и приобрели пианино, машину и нового ребёнка. Думаю, что эти восемь-десять лет были единственными счастливыми годами в маминой семейной жизни. Но я хочу подчеркнуть не единственными, а счастливыми! Семья была на подъёме, и все были рады. Я не помню ни одного скандала или серьёзного спора между родителями. И главное, как бы мама ни была подавлена последующими событиями, как бы ни мучилась следствием, бедностью, одиночеством, хамскими предложениями, она всегда находила утешение в воспоминаниях о тех коротких годах семейного счастья. И папу она любила, полагая, что он пал жертвой женского коварства. Я этого себе не мог представить. Неужели моя сестра или подруга могла бы обижать мою жену за моей спиной? Невероятно! Я в это не верил. А мама верила. Она считала, что Воля хороший, но слабохарактерный. И всё могло бы быть по-другому, если бы не…
Даже на старости лет мама с удовольствием обсуждала с племянницей исковерканные жизни. Каждая – свою. Не думаю, что они внимательно слушали друг друга или даже соглашались с взглядами собеседницы на личное горе. Но беседовали. Пожилая и немолодая женщины делились ушедшими днями и риторическими вопросами:
– Разве мы плохо жили? Как он мог оставить таких детей?
Мама очень испугалась следствия и “исчезновения” папы: сама ситуация, страх за мужа, неизвестность, маленькие дети и отсутствие работы были ужасны. Но особо сильно повлияли на маму арест и трёхдневное содержание в КПЗ (камере предварительного заключения). Я слышал, как она плакала ночью, а бабушка её утешала. Когда я вырос я даже подозревал, что следователи могли применить и насилие. Всего десять лет назад при Берии изнасилование арестованной считалось методом воздействия, не более. Могло ли это иметь место и в те дни? Ответа нет. Тот факт, что подмётное письмо от лендлорда о “незаконном проживании” с угрозами суда, вызвало у мамы на старости лет тяжёлое психиатрическое расстройство с галлюцинациями и бредом, говорит мне, что психическая травма в молодые годы была неимоверно сильна.
Но, с другой стороны, тяжёлая жизнь только укрепила семейные узы. К нам переехала бабушка, продав свою комнатку в Баку, я помогал как мог, и как только подрос, ещё в школе, начал заниматься с учениками за деньги. Смешные деньги, но – вклад в семейный бюджет.
Мама вначале нашла работу диспетчера на скорой помощи на семьдесят рублей в месяц. Это было очень мало, и бабушка помогала ей своей скромной пенсией и дотациями от проданной в Баку бабшкиной квартиры. Помню год был неурожайный, не было нормального хлеба в магазинах. В шесть утра я занимал место в очереди. Давали одну буханку в руки, поэтому мама подходила к открытию магазина, чтобы успеть до начала работы вместе со мной получить две буханки сырого клейкого хлеба из кукурузной муки.
В железнодорожной организации Закавказья мама проработала много лет. Там все друг друга знали семьями. Меня мамины инженеры зауважали, после того, как я им рассчитал силы трения на повороте железнодорожного полотна и подходящий угол наклона дороги к горизонту. Мама очень смутилась, когда её начальник отдела сказал:
– Чему нас только в институте учили, если только твой сын-школьник разъяснил всем эту механику!
В одном он наверняка был прав: я хорошо умел объяснять математику и физику, делая их простыми и понятными даже для инженеров-геологов.
Потом, когда я стал зарабатывать уроками, с деньгами стало полегче. Во всяком случае, не приходилось думать, где их взять на летний отдых, не говоря уж о передачах или трёхдневных свиданиях.
На работе к маме очень хорошо относились. Дина одна растила и воспитывала двух детей. Вела себя очень достойно. Историю мужа никто не знал. Мама страшно стеснялась горькой правды. В семидесятых, когда папа вернулся для прохождения службы в исправительно-трудовой колонии строгого режима, это стало известно на работе, и маме предложили дополнительную работу. И не только. Ей предложили путёвку за границу. Мама очень переживала – разумеется, хотела поехать, но денег было жаль. Я тогда уже был мужчиной в семье.
– Езжай, мама! – настаивал я. – Это не только большое удовольствие, но и большая выгода. В Болгарии, Румынии и Венгрии ты на несколько лет вперёд накупишь хороших вещей, которые здесь стоят много дороже.
– Ах ты мой фантазёр, – отказывалась мама, ласково целуя меня в нос, – на что же я куплю эти прекрасные вещи, когда разменять можно только тридцать рублей. Ну, хорошо, ещё можно взять с собой по бутылке вина и водки и блок сигарет для продажи.
– Езжай, я прошу тебя. Послушайся, ты не пожалеешь. Чёрт с ними со шмотками! В крайнем случае – просто отдохнёшь и увидишь мир. Поезжай в своих удобных любимых замшевых туфлях – ходи, любуйся пока молодая!
В конце концов я уговорил маму.
Провожая её в Москву, я спросил:
– Ты взяла свою записную книжку?
В ней мама кроме телефонов и адресов хранила кучу полезной информации.
– Да, конечно.
– Обещай мне, что когда ты пересечёшь границу, то внимательно прочтёшь в ней три страницы?
– Какие страницы? – удивилась мама.
– Потом узнаешь, на месте, когда получишь от меня привет.
– Ой, Ник, опять твои тайны и приключения!
– А как без них жить? Но обещай.
– Ладно, обещаю.
– Что именно обещаешь?
– Отстань!
– Не отстану. Это важно!
– Ладно, фокусник, обещаю, получив в Болгарии от тебя привет, прочесть три странички из своей записной книжки.
Дальше я буду пересказывать со слов мамы.
Когда поезд выехал из Москвы и направился к границе, туристическую группу из Института геологии Кавказской железной дороги охватило волнение. Оказывается, все люди везли кучу контрабанды, начиная с лишних бутылок водки и блоков сигарет и кончая валютой и драгоценностями. Многие, не стесняясь сотрудников по работе, прятали их в разные места в купе, другие советовались хорошо ли замаскировали.
Света из маминого отдела, красная, как при апоплексическом ударе, призналась, что боится обыска и готова выдать себя сама, только бы избавиться от напряжения. Ламара наигранно хохотала:
– Золотое кольцо с камнем им никогда не найти!
Тамара из одела мостов и туннелей совала золотые монетки в ночник. Мама была поражена. Она не представляла огромных масштабов этой массовой контрабанды. Все потешались над бедной Диной, которая только плечами пожимала – ей нечего было прятать и не о чём было волноваться!
Пограничники вошли в вагоны на пограничной железнодорожной станции Чоп. Они методично облазали все купе и опустошили все тайники, включая Тамарин ночник, затем бегло осмотрели чемоданы, конфискуя все лишние бутылки, сигареты и тому подобное.
Света не выдержала взгляда пограничника, расплакалась и сама отдала ему мыльницу, где в куске мыла, разрезанном пополам, хранила деньги.
Ламару забрали на личный осмотр и привели поникшей и опустошённой.
Наконец шабаш кончился, и поезд пересёк границу.
– Какие у тебя заботливая семья, – сказала маме Света. – Ник, видимо, знал, что это будет нервная процедура и послал тебе открытку.
Она достала популярный советский журнал “Иностранная литература”, с закладкой, которую я упросил Свету передать маме для поддержки духа после обыска, когда поезд пересечёт границу СССР. На обороте глянцевой карточки с букетом роз моим почерком было написано: “Хорошего отдыха! Новые страны – это как новые страницы – Софа, Ник, Майя!”
Глаза у мамы округлились. Возможно это была шутка сына, но… ведь она обещала внимательно просмотреть три страницы из своей записной книжки. Какие страницы? Сказано – Софа, Ник и Майя. Правильно, это же книжка с алфавитом. Значит С, Н и М.
Теперь, когда все начинали успокаиваться после “шмона”, маму, наоборот, затрясло.
– Что-то живот схватил, – сказала она и, с записной книжкой в сумочке, отправилась читать в туалет.
Всё было верно. На указанных страницах значилось: на С – “Отогни”, на Н – “Стельки”, на М – “В туфлях”.
“В каких туфлях? – лихорадило маму, но ответ нашёлся мгновенно. – Конечно тех самых, удобных, которые Ник так настаивал носить не снимая”.
Не покидая туалета, мама отогнула стельки под пятками и нашла в полых широких каблуках по пятьсот рублей. Она немного всплакнула от радости, “что у неё такая заботливая семья”, но никому ничего не сказала.
Что ж, в ответ мама хорошо о нас позаботилась в этой поездке!
Nick Neim's Stories 