Часть Первая – Там (Восточное Полушарие)
ГЛАВА ВОСЬМАЯ – ТРИ ДОШКОЛЬНЫХ ЛЕТА
Наверно, это были самые беззаботные месяцы моей жизни. Как счастливо время текло в старой квартире, я рассказал с самого начала, однако я ещё и путешествовал летом, когда детей было принято вывозить на дачи или курорты из жаркого пыльного города. Первые четыре лета я совершенно не помню, хотя с четвёртого сохранились фотографии в Железноводске, на которых я могу себя узнать.
О пятом лете у меня уже проступают смутные воспоминания. Вначале мы с мамой ехали в Кисловодск извилистой горной дорогой. Меня укачивало от частых поворотов, и, чтобы не вырвать, я сосал барбариски. Приехали мы к ночи, и хозяйка квартиры милостиво дала нам… кипятка. Больше ничего у неё не нашлось.
– Извиняйте, – сказала она. – Молоко не надоено, масло не взбито, тесто не замешано. Учитесь жить по-человечески, и люди к вам потянутся.
Пришлось сосать оставшиеся барбариски, запивая их кипятком. От леденцов меня рефлекторно укачало, и я уснул.
Утром я поднялся ни свет, ни заря и вышел из дома. Снаружи оказался фруктовый сад. Между приземистых деревьев с крупными зелёными яблоками бродила босоногая девчонка моего возраста.
– Ты кто? – спросила она.
– Дачник, – ответил я.
– Дачник-срачник! – определила девчонка. – А как тебя зовут?
– Ник, – сказал я, с обидой в голосе.
– Ник-гавник! – выпалила она и на всякий случай шмыгнула в дом, но увидев, что я не вооружаюсь ни палками, ни камнями, снова вышла в сад.
– А меня зовут Нюша, – сообщила она. – Что скажешь?
– Что ты… свинюша? – предположил я.
Девчонка от хохота согнулась пополам.
– Я сейчас усрусь! – сказала она. – Свинюша! Откуда ты взялся? Учись говорить по-человечески, и люди к тебе потянутся.
Наверно, она была права…
На водах курортники занимались курортотерапией, то есть бродили извилистыми дорожками парка от источника к источнику и пили воду, неприятного запаха и вкуса. Выглядело это так. Подходили к источнику № 4, например. Это был стеклянный павильон с круглой или полукруглой мраморной стойкой, как в магазинах «Воды-Соки». Женщина с необъятной, как Родина, грудью, в белом халате или фартуке и головной наколке, крутанув массивную рукоять крана, более соответствующую паровозу, разливала в гранённые стаканы воду желающим отхлебнуть. Это был ритуал.
– Два горячих, два холодных! – говорила мама, и получала два стакана прохладного и два стакана тёплого нарзана из источника.
Мы отходили в сторонку, где я быстро выливал тёплую жидкость и, отпив холодной, сдавал свои стаканы обратно. Пользуясь моментом, я выпрашивал десять копеек, покупал у мальчишек красивый стройный стебель рогоза, который все называли камышом, с коричневой плюшевой верхушкой и возвращался назад. Не помню, нравилось ли маме минеральное пойло, и какова была его цель, но я и сейчас сильно подозреваю, что курортотерапия – не более, чем игра, а камыши – самая красивая её часть.
Потом к нам в Кисловодске присоединился папа, и мы поехали навещать родственников в Пятигорск. Там жил папин дядя Борис, который работал главврачом санатория. У него была жена Лена и маленькая собачка, подаренная когда-то моим папой. Папе понравился той-терьерчик, помещавшийся на коробке папирос, и папа купил щеночка. Дяде, видимо, тоже понравилась маленькая экономичная собачка, и он уговорил племянника подарить ему, бездетному, эту отраду жизни. Папа сжалился над стариком и уступил.
А сейчас собачка узнала папу и прямо свихнулась от счастья. Она лизала папе лицо и руки как раб, спасённый от смерти. Она скулила, выла, лаяла и пела собачьи песни. Она прыгала на диван и стол и записала всю квартиру от радости. Дедушка Борис ужасно ревновал:
– Неблагодарная тварь! Я кормил и холил его годами, а он в секунду забыл это и радуется человеку, который отделался и от него, и от забот о нём.
Кроме этого эпизода я запомнил необычный запах. Был ли он внутри квартиры или вне её, а также как его описать – я не знаю. В молодости я умел вспоминать и воспроизводить его как образ. Я наслаждался его стариной и утончённостью. Мне чудилось в нем что-то от кофе и что-то от незнакомой изысканной пряности. Я никогда больше не бывал в Пятигорске, не видел дедушку Борю или его жену. Впоследствии я расспрашивал родителей про странный запах – они меня не понимали. Однажды, в Одессе, в студенчнские годы, я почуял этот волшебный аромат на улице. Со мной творилось почти то же самое, что с маленькой собачкой, узнавшей папин запах. Но не успел я определить источник моего наслаждения, как он исчез. С раздутыми ноздрями я бегал по улице взад-вперёд, врывался в магазины, подворотни и вдыхал, вдыхал. Всё бесполезно. Сигнал испарился. Я больше никогда не встречал его в жизни. Но тогда я ещё мог вызывать этот «дух» в памяти. А потом и такая возможность пропала. И я даже не знаю, существовал ли реальный субстрат – химическая молекула, вызывающая обонятельную реакцию, или это было какое-то раздражение в гиппокампе. А, впрочем, какая разница…
Первый раз в жизни я увидел настоящее море следующим летом. И не просто увидел, а полюбил. Это чувство, по-видимому, глубоко проникло в меня, и стало источником моих многочисленных детских рассказов о смелом капитане, его быстроходном судне и кровопролитных сражениях со злобными пиратами. Не исключаю, что первым источником этих интенсивных эмоций служила красочная книжка-панорама с объёмными каравеллами Христофора Колумба: Пинтой, Ниньей и Санта-Марией. Эти имена, врезавшиеся в детскую память, много лет спустя и на другом континенте неоднократно служили мне паролем, открывающим вход в души испаноязычных американцев.
Наше путешествие началось с ночного поезда в Батуми. В этом портовом городе вырос военный хирург, муж Риммы и папин друг. Мы остановились в доме его отца – тоже высокого и крепкого как сын и тоже врача. Я, будучи в душе капитаном корабля, по достоинству оценил его кабинет с массивными книжными шкафами, письменным столом, полным бумаг, настольной лампой с зелёным абажуром и бронзовым чернильным прибором со сфинксами, и тут же мысленно перенёс их на свой корабль.
Вечером мы пошли гулять к морю. Впервые я увидал жидкое золото в волнах, накатывающихся на каменистый городской пляж, и гигантский огнедышащий шар, опускающийся за море на горизонте.
А наутро белый теплоход “Адмирал Нахимов”, словно двойник с открытки соседской девочки Нетты, отошёл от причала и отправился по синему морю, держа курс на город Ялту. Это было здорово! И уютные каюты, и круглые окна-иллюминаторы, и чайки, выкрикивающие над белыми барашками свои гортанные призывы. Всё нравилось мне: ветер, флажки и музыка на палубе; канаты, лестницы и спасательные круги; бассейн, в который я прыгнул поплавать и решительный папа, скинувший брюки, в трусах и носках, под хохот пассажиров, спасающий меня; аргентинский детектив “Три зеркала” в кают-компании и пирожное на блюдце, оставленное милой мамой, у постели сморившегося от впечатлений Ника…
В Ялте мы провели неделю, загорая на пляже, путешествуя и изучая достопримечательности. Я оценил по достоинству изящество Ливадийского дворца, оригинальность Воронцовского дворца в Алупке и подружился с его каменными львами. Я представлял себя Антошей Чеховым в детстве, который вырастет и будет жить в уютном домике писателя. Я прятался в тени войлочной шляпы с бахромой, ел в ресторане крымские чебуреки, пышущие огнём и паром, и наслаждался десертом. Предлагали мороженное или желе. Я, внутренне терзаясь, выбрал знакомое мне угощение, но мама поделилась со мной красной медузой, дрожащей на её белой тарелочке.
А потом, была Одесса. Точно не помню, как мы туда попали – у меня есть доводы в пользу каждой версии: на “Нахимове”, вернувшемся через неделю в Ялту, или на маленьком самолёте ЛИ-2, от которого всех тошнило хуже, чем от машины на извилистой дороге в Кисловодск. С Одессой мы сразу подружились. Я был знаком с памятником Пушкину по родному городу и Воронцовскими львами по Крыму. Жили мы в Лондонской, а прогуливались по Дерибасовской с её суетой и подкупающим весельем.
Домой мы возвращались на значительно большем самолёте ИЛ-14. Я зашёл сквозь гостеприимно распахнутую дверь в кабину лётчиков, которые угостили юного капитана шоколадными шариками Кола и дали подержать огромный чёрный пистолет, вынув предварительно обойму.
– А давайте нырнём в воздушную яму? – попросил я гостеприимных лётчиков. – Вот мама сдрейфит!
Последнее лето перед школой прошло в Новом Афоне. Родители в компании нескольких друзей сняли соседние квартиры и обедали в саду нашего дома, потому что хозяин был поваром и, вернувшись с работы, отдыхал у плиты, готовя всем, согласным платить за его стряпню. Недостатка в клиентах не было: каждый вечер за длинным столом, под увитым плющом навесом, пировала весёлая компания дачников. Помню Лазаря Тильмана – задорного дядьку с добрыми прищуренными глазами и его жизнерадостных внуков – близнецов из Москвы – Осю и Мику, с которыми мы ходили на море ловить медуз. Помню личного кардиолога Лазаря – доктора Омари Мгеладзе с его неизменными спутниками – портативным кардиографом, женой Нуну и маленькой худенькой дочкой Наной, спасшей меня от соседского волкодава.
Как-то у папы кончились папиросы, и он послал меня к Омари узнать, не найдётся ли у того курева. В те времена даже кардиологи курили. Я поднимался по тропинке к их домику, стоящему на холме и отделённому от нашего домика смежными огородами, как вдруг из-за кустов вышел огромный чёрный зверь и, угрожающе рыча и демонстрируя мощные белые клыки, начал приближаться к маленькому Нику. Я в страхе прижался к стволу корявой груши, стараясь не дышать. И в этот момент раздался пронзительный крик на высокой ноте, похожий на свист. Это Нана заметила готовую прыгнуть на меня собаку и взвизгнула от ужаса. Собака с испугу поджала хвост и унеслась в свою конуру. Нанка разрыдалась, дядя Омари, выбежал из дома на визг дочери, а я как бывалый моряк обратился к нему охрипшим от страха голосом:
– Закурить не найдётся?
Я вспоминаю, как пробовал плавать. Терпения учить меня у папы не было, и я сновал по воде в маленьким спасательном круге, в который с трудом протискивался, или висел рядом с дядей Омари, запихнутом в автомобильную камеру. Папа плавал хорошо и демонстрировал всякие цирковые трюки, например, нырял с горящей папиросой во рту, довольно долго был под водой, а потом возвращался на поверхность, и папироса, как ни в чём ни бывало, дымилась в его зубах. Однажды он решил проделать какой-то трюк со мной. Не знаю, что предполагалось, но я внезапно почувствовал удар по своему кругу, туго натянутому на живот, и обнаружил себя вниз головой в компании папиных волосатых ног и окороков дяди Омари в обтягивающих сатиновых трусах. Эта компания меня бы не смутила, если бы не одно обстоятельство: я завис вниз головой как поплавок и начал медленно заглатывать противную горькую воду. Это было опасно; мне стало страшно и, лишённый речи, я просто приник к родственной ноге и впился в неё зубами.
От папиного вопля резко пожелтела голубая вода под дядей Омари. Я был мгновенно извлечён из воды и отлуплен по попе прямо на чёрной скользкой камере. К папиному рычанию прибавились мои горестные всхлипывания и панические вскрики кардиолога: от каждого папиного удара камера соскальзывала с пуза доктора Мгеладзе вместе с его сатиновыми трусами.
Не знаю, как этот эпизод повлиял на доктора, во всяком случае, деньги, одолженные на машину у Тильмана, он не вернул. Я же так и никогда не стал приличным пловцом, хоть и неоднократно учился плаванью и даже сам, на глазах свидетелей, успешно обучил плавать других.
Наступила последняя неделя августа, детей вокруг резко поубавилось. Ося и Мика улетели к себе в Москву. Тильманы, отправив внуков и загрустив, вернулись домой. Кардиолог Мгеладзе со своим семейством и любимым кардиографом отправился вслед за ними. А мы всё не уезжали, как будто мне не надо было идти в первый класс. Когда я спрашивал про отъезд, мама успокаивала меня, что я не опоздаю, а папа таинственно заявлял:
– Потерпи, дома тебя ждёт сюрприз!
Последние дни дошкольного лета я провёл в дружбе с девочкой Машей, приехавшей с родителями всего на неделю и не терявшей ни минуты времени на что-нибудь, кроме моря. Они не навестили даже Новоафонский монастырь, хоть и не действующий, но всё же – местную достопримечательность, зато загорали и плавали как будто это была их последняя встреча с морем, а то и с планетой Земля.
По примеру Маши и её папы, я карабкался своему папе на сцепленные руки и без всякого спасательного круга на животе летел солдатиком в море. Я уже начал было плавать, как последовал сигнал: “Возвращаемся!”
И мы укатили ночным поездом домой, где меня ждал сюрприз.
Nick Neim's Stories 