Часть Первая – Там (Восточное Полушарие)
ГЛАВА ДЕСЯТАЯ – ПРОЧИЕ НОВОСТИ
Наша новая квартира была полна новой для меня мебели. Помимо старого книжного шкафа с множеством разнородных книг, которые я очень любил читать, в большой комнате появился огромный до потолка стеной шкаф, постепенно наполнившийся подписными изданиями. В середине его, в нише, располагалась радиола “Мир”, рядом с которой позже поселился магнитофон. Была и другая новая мебель: трёхстворчатый платяной шкаф, диван и раскладное кресло. Со старой квартиры переехали здоровенный раскладной стол и стулья, деревянная родительская кровать с тумбочкой, секретер и сервант, из которого мне подмигивали шоколадные копейки в красной с золотом коробочке. Переехала и наша кафельная печь, которую соединили трубой с дымоходом в стене.
Но квартира и мебель были не единственной новостью в моей жизни.
Перед началом школы меня привели к специалисту ухо-горло-нос, доктору Гония. Он был в те годы очень популярным в городе хирургом-отоларингологом. Миндалины и аденоиды всем знакомым отсёк именно он. Не обошла и меня его длань.
Папа представил меня симпатичному мужчине с открытым лицом и строгим взглядом серых глаз.
– Открой широко рот, – сказал он. – Я только взгляну в горло.
Я доверчиво открыл большой рот. К моему удивлению, он засунул туда свою руку, протолкнул указательный палец куда-то в сторону носа и больно нажал. Я даже не успел испугаться.
– Молодец, – похвалил меня доктор. – Не заплакал. Да, – кивнул он папе.
– Да, – кивнул папа ему.
– Последний раз взгляну. Обещаю, пальца уже не будет, дыши глубоко, – предупредил он и не соврал.
На этот раз в моём горле оказался не палец, а острый крюк, которым доктор больно-пребольно отковыривал у меня какой-то кусок горла.
Я попытался было закрыть рот, но не тут-то было – пробка между зубами не позволяла это сделать. Что мне оставалось – дышать что было сил, брызгая в лицо своему мучителю тёплой кровью, стекающей откуда-то с верхнего этажа в горло и рот.
– Молодец, молодец, – поддерживал меня доктор. – Правильно дышишь! А вот и конец. Редкий пациент, даже не заплакал!
И тут слёзы потекли у меня из глаз в два ручья. Я плакал и плакал, пока с меня снимали фартук и клеёнку, вытирали от крови, поили холодным молоком, обещали мороженное.
– Почему ты заплакал? – спросил папа. – Было очень больно?
– Нет, – честно сказал я. – Руку ломать больнее.
– Тогда чего же?
– А ты считал, сколько раз вы меня обманули, и он, и ты? Сказали бы честно.
Папа со мной не спорил. Он остался при своём мнении, но купил мне мороженное. А я научился глубоко дышать, когда тебе лезут в горло и нос. Пригодилось в будущем…
Самым необычным явлением в моей короткой жизни в ту осень стала школа. Я в один день открыл для себя самое интересное развлечение в жизни – познавать, а также хороших друзей, чутких учителей, словом, мир, которого до этого у меня не было. Когда много лет спустя я шутил, что живу “проклятьем” Ильича “учиться, учиться и учиться”, то, на самом деле, по-прежнему получал удовольствие и, что интересно, всегда новые знания сопровождались приобретением новых друзей. Как это произошло в первый раз я уже рассказывал, о других своих друзьях я ещё расскажу…
Одновременно со школой меня отдали в музыкальную школу учиться игре на фортепиано. Там на уроках сольфеджио нас учили нотному счёту и дирижированию – рукой (для других) и головой (для себя). У меня остались воспоминания о том, как меня принимали: надо было находить какие клавиши на клавиатуре нажимала полная женщина за моей спиной. Я потыкал несколько раз и начал отгадывать с первого попадания. Это произвело впечатление на учительницу, и она усложнила тест, перейдя на аккорды. Но я легко с ними справлялся, успешно прошёл тест и был принят. И тогда у нас в новой квартире появился новый предмет – небольшой чёрный инструмент – пианино. Впоследствии, на его клавишах много лет дубасили все, кому не лень, но кое-как играл только я. Папе из них достались лишь первые годы моей учёбы, так что не думаю, что он хоть когда-то получил реальное удовольствие от покупки. А мне, честно говоря, больше нравилось читать, чем играть одно и то же, отрабатывая технику.
Дочка моей учительницы – моя ровесница – отставала в развитии, и её мама вечно ставила меня ей в пример, как будто та не хотела или ленилась. Я приходил заранее, до урока и немного читал девочке вслух. Ей это очень нравилось, а её мама почему-то начинала плакать…
Ещё одной особенностью того периода стало знакомство с моей домашней воспитательницей, или “бонной”, как говорила бабушка Оля, папина мама, неодобрительно поджав губы. Собственно, работа воспитательницы заключалась в том, чтобы встретить меня после школы, погулять со мной в парке пару часов и привести домой. Но как всегда в жизни, даже самые простые вещи могут оказаться феноменальными. Такими стали мои прогулки с Валентиной Матвеевной Шлиомович, которую я вспоминаю как близкого человека. Переехала она с мужем на тёплый Кавказ как многие евреи подальше от голодных и злобных людей. Супруги Шлиомович были фармацевтами и без труда нашли работу в гостеприимном южном городе. Сын их, Рики, закончил школу. И тут началась война. Оба – и отец, и сын – ушли на фронт добровольцами, и оба погибли. Валентина Матвеевна рассказывала, что как-то рано утром проснулась от страшного гула в голове. В одной рубашке, крича и воя: “Рики убили!” – она выбежала во двор, где потеряла сознание. А через два дня получила похоронку с датой того раннего утра. Она была не суеверна, и сама объясняла, что, по-видимому, день и ночь тревожилась, слушая сводки с фронтов, но… объяснить совпадение дат и событий не могла. Я и поныне переживаю, вспоминая, как мы с Валентиной Матвеевной несли цветы на еврейское кладбище, на могилу Рики – молоденькому мальчишке в пилотке. Это сейчас я понимаю, что он был папин ровесник, один из тех двенадцати погибших из их школы, и папа хотел помочь его маме материально.
Помощь одинокой старой женщине вылилась в бесценные уроки для меня. Беседы с Валентиной Матвеевной были ни на что не похожи: она рассказывала мне про лекарства, про металлы, про животных, про древний и новый мир, про народы и их историю. Думаю, что от неё я впервые узнал о судьбе евреев. Поговорив и обсудив неясные вопросы, Валентина Матвеевна признавалась:
– Стара я стала. Устаю… Не почитаешь ли мне сказки, Ник?
И я с удовольствием переключался с тяжестей и горестей реальной жизни на доброту и любовь волшебного мира.
А однажды мы взяли с собой на прогулку мою подружку Ию. Мы играли в парке пока не захотели писать. В тех парках этот вопрос решался крайне просто. Я зашёл за дерево и начал поливать его. И тут Ия сбежала от рассказов Валентины Матвеевны про царицу Клеопатру и прибежала ко мне.
– А я всё увидала! – торжествовала она.
– Теперь ты будешь писать, а я всё увижу, – сказал я.
– А я попрошу Валентину Матвеевну и она тебя не пустит. Правда ведь?
– Лучше мы вместе попросим Ника, и он не будет подглядывать, – предложила Валентина Матвеевна.
– Разве это честно? – спросил я. – Ия всё увидала, значит теперь мой черёд, – гнул я свою соломонову справедливость.
– Зато это – благородно! Даже имея право на что-то, благородный человек может от него отказаться.
Я задумался. С близкого расстояния приятно разглядывать то, что и на большом не всегда доступно. Однако хотелось быть благородным, как любимые герои. Так вот, оказывается, что это значит – быть благородным – отказаться от того, что тебе хочется.
– Не расстраивайся, Ник! – поддерживала меня Валентина Матвеевна. – Ведь ты же на самом деле прекрасно знаешь, как выглядит писулька у девочек.
– Конечно. Как абрикосик. Но я люблю разглядывать эти абрикосики! – буквально застонал я в последней попытке отстоять своё законное право на осмотр Ииного фрукта, но я уже знал, что благородство возьмёт верх, и я, как и Рики, буду добровольцем.
– Хорошо, Ия. Я не буду смотреть как ты писаешь, хоть мне этого хочется.
– Правда? Не вырвешься и не прибежишь, когда уже не остановиться и трусы не натянуть?
– Нет. Писай спокойно, – я упивался своим благородством.
– Ты, наверно, не хочешь видеть мою писульку, – не поверила Ия.
– Ещё как хочу!
– Так почему же ты так легко отказался от этого?
– Я не легко. Я хотел быть благородным как принц, чтобы ты не боялась.
Я разговаривал с Валентиной Матвеевной, слыша, как Ия громко журчит за деревом, и сожалел, что благородным людям нелегко живётся на свете.
Когда мы вернулись домой, Ия сказала:
– Никогда так здорово не играла! Завтра – моя очередь быть принцессой. Приходи после школы, бабушка к врачу уйдёт, а я тебе своё благородство покажу!
Но самой потрясающей новостью первых школьных лет оказалась новая сестра! Её вселение в наш мир оказалось исключительно сладким. Тогда я совершенно не разбирался в происхождении детей и нередко упрекал маму:
– Посмотри на свой живот! Нельзя столько “Боржоми” пить!
И вдруг одним тёплым сентябрьским днём мама отправилась вырезать гланды. В тот день она не вернулась, и я волновался, что доктор Гония её обманул, что-то не так вырезал, и маму оставили в больнице. За это время папа притащил домой детскую кроватку и коляску, засыпал в них шоколадные конфеты и запретил мне их есть до маминого возвращения.
– Мама вернётся не одна, – сказал папа, – а с маленькой сестричкой.
– Ого! Такая маленькая, а такая прожорливая, – подумал я, глядя на кучи конфет, заготовленных как символ будущей сладкой жизни.
Но маленькая красивая живая куколка мне понравилась. Она крепко схватила мой мизинец и не хотела отпускать. Так мы подружились. А конфеты из коляски мне теперь разрешили есть без ограничений. Возможно, это была взятка старшему ребёнку во избежание его ревности.
Nick Neim's Stories 