Часть Первая – Там (Восточное Полушарие)
ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ – ОДНОКЛАССНИКИ
Наш класс был не простой, а избранный. В него принимали детей из семей высоко образованных, имеющих положение в обществе или готовых материально поддержать школу в обучении своих детей. Так или иначе наш класс все десять лет был под опекой школы: вначале – наилучшая учительница начального образования, потом – защита от второгодников и, наконец, преобразование в самый сильный в школе математический класс. Все, кто не захотел повышенных нагрузок, ушли в параллельные классы, взамен мы получили некоторое вливание хороших учеников, и – понеслось.
Годами нам преподавали лучшие учителя в школе. Мы шутили, “физико-математический класс с химико-биологическим уклоном, историко-литературным профилем и трудовым профобразованием”. Но всё это было скорее правдой. Нас учили совсем не по-советски, я и сейчас с благодарностью вспоминаю годы учёбы в школе. В старших классах мой друг из математической школы, Саша, неоднократно переманивал меня перейти в их класс:
– Не надо будет кроме физики и математики учить другие предметы, оценки так поставят, – говорил он.
Я понимал его правоту, но не мог бросить своих друзей по классу, с которыми много лет был связан лицейскими узами.
Должен признаться, что до школы у меня был один приятель – Эдик – сын друзей моих родителей. Мы играли с ним на выходных, потом пошли в один класс, но вдруг, через пару лет, он исчез. Оказалось, что его семья переехала в Москву, где его отец стал работать у Туполева, а я был расстроен, что мой друг не попрощался, не оставил своего адреса, не написал письма. Уже во взрослом возрасте мой папа подталкивал меня возобновить с ним отношения, когда я попадал в столицу, но я не горел желанием, да меня и не приглашали. Потом раз в жизни, в Америке, мы встретились в ресторане на юбилее, но… искра не проскочила. К огромному сожалению я узнал, что его отец, авиаконструктор, не нашёл себя в новой стране и покончил счёты с жизнью…
Моим самым лучшим другом стал Эли, с которым мы подружились на первом уроке в первый школьный день, но вся прелесть школы заключалась в дружбе большой компанией, почти целым классом.
Кто же были наши друзья? Коля или Ник – мой тёзка. Не очень хорошо помню его в младших классах, он скакал по партам и не выделялся интеллектом. Но случилась беда – он заболел остеомиелитом и несколько лет пролежал в гипсе. За это время мы сильно подружились, я регулярно писал ему письма для укрепления его духа. Их потом неоднократно цитировала его мама, но содержания я не помню. Сам Ник отвечал коротко, отвратительным почерком, который выработался у него от письма на боку. Учителя ходили к нему домой и занимались с больным ребёнком. Папа Ника был молчаливым человеком, с плохо выкрашенными волосами и кулинарным хобби. Мама и бабушка постоянно рассказывали о друзьях семьи – Джоне Риде и лётчике Коккинаки, уши всем прожужжали. А Ник читал и читал. И превратился в думающего, развитого молодого человека, который не отстал, а вернулся в наш класс через несколько лет. Его младший брат был ничем не примечательным сорванцом, склонным к бизнесу. Вначале он стащил кучу моих оловянных солдатиков, а потом нашу с Колей коллекцию коробочек из-под импортных сигарет и продал. Это всё, что осталось в моей памяти о детских годах этого брата.
Два мальчика, оба Вовки, подвижные, спортивные, любители догонялок. У высокого Вовы родители были артисты и ездили с концертами по стране, в результате чего развелись. Жили они скромно, и Вова вечно заботился о младшем брате с какими-то медицинскими проблемами. Низкий Вова и два его брата учились в нашей школе. Он прекрасно рисовал и вместе с Эли и мной числился кандидатом в кружок рисования.
Кружок этот вела очень умная, интеллигентная и скромная женщина, заслуженный художник республики. Её отец был заведующим кафедрой педиатрии в Одессе, и редактором первых переводов и изданий Фрейда в России. Семья переехала в Грузию, которая собирала для новой республики национальные кадры специалистов. Там он основал и возглавил кафедру детских болезней. А его дочка стала художницей и учила нас рисованию. Но самым ценным, конечно, были её беседы с детьми. Кружок воспитал много хороших художников, и надеюсь, людей.
Вова, Эли и я с нетерпением ждали, что после окончания рисования в шестом классе будем приняты в кружок и, наконец, попробуем писать маслом на холсте. Но так случилось, что начался ремонт, и кружок на два-три года лишился помещения, а когда выделили новое – светлое и большое, мы уже выросли, и у нас появились иные интересы. А я так и никогда в жизни не попробовал, каково это – писать маслом на холсте.
Из детей профессоров у нас был один Миша. Это был симпатичный и хорошо развитый мальчик, слегка кичившийся богатством своей семьи. Его папа был гинеколог, женившийся в зрелом возрасте на своей хорошенькой студентке. Впоследствии мама тоже достигла гинекологических высот, но даже в младших классах папа Миши выглядел дедушкой. Но у нас были ещё два-три таких немолодых папы… Маленький Миша любил встать на парту и угощать детей американскими мятными жвачками, вкладывая ароматные пластинки им в рот. Многие с охотой выстраивались для кормёжки. Я был среди тех, кто за еду не продавался. Когда-то в пионерские годы мы поехали на экскурсию, и Миша снимал фильм своей кинокамерой. Когда он проявил его и показывал в классе, то заключительными кадрами оказались виды их новенькой машины «Волги» и многокомнатной квартиры с тортом на столе. Практикант по истории, Алик, рассмеялся:
– Всё ясно, – сказал он. – Ездим на «Волге» и едим торт.
– Это вы от зависти, – обиделся Миша.
Возможно, что оба были правы…
Когда ученики пропускали школу, то приносили или письма от родителей, или справки от врачей. Как-то раз Вера Арамовна, наша классная руководительница, заявила:
– Миша, я понимаю, что твои родители врачи, но с каких пор ангину лечат в гинекологической консультации?
Миша нередко приносил родительские профессиональные книги в школу, так что мы неплохо для пионеров были подкованы в фаллопиевых трубах. Конкурирующей фирмой оказался Женька – сын следователя. Он тащил в класс стопки фотографий половых актов из уголовных дел. Порнографией это можно было назвать с трудом. Казалось, что при встрече, партнёров неожиданно сфотографировали. На снимках, почти полностью одетые, усталые, немолодые люди в страхе пытались прикрыть кто лица, а кто – свой срам.
Но ни книги, ни фотографии не могли заменить живого слова.
– Знаете зачем клитор нужен? – спросила новенькая, Таня, дочь генерала КГБ, вернувшегося из Германии. – Если его потрогать, женщина на всё согласна, – объяснила она всем.
Что ж, такая интересная информация была верным средством быстро стать своей в новом классе.
Я ещё вспоминаю один эпизод про Женьку в младших классах. У него умерла мама, он стал совсем плохо учится, а однажды «Сан Геевна» показала нам промокашку из его тетради. На ней криво-косо было нацарапано: «Дети, не обижайте мам. Они могут умереть». Я всегда его жалел, хотя личностью он был пакостной. Вечно норовил опрокинуть на землю мешочек жаренных семечек бабке-продавщице. В третьем классе он обратился к учителю грузинского языка:
– Как будет «сестра царя»?
Тот, ничего не подозревая, очень обрадовался активности ученика.
– Сестра – это «да», царь – это «мэпэ», а вместе «мэпис да».
– Мэ пиcда, то есть шэн пиcда? – спросил Женька, подразумевая, что «мэ» – по-грузински – я, «шэн» – ты, а остальное и так ясно всем, кроме Тимура Алания.
– А-а!! – взвыл толстенький лысый учитель и, прыгая по партам, погнался за Женькой, под гомерический смех всего класса.
Гарик был любимцем детворы. Жорик говорил про него: «Мозги отсутствуют, но сердце – золотое!» Гарик был сыном инвалида войны, которому ампутировали отмороженные в окопах пальцы ног, и который всю жизнь имел нелегальное частное такси. Родители тряслись над своим единственным сыном. С их лёгкой руки его иначе как Гарик-джан (дорогой) никто не называл. Естественно, его поместили в самый лучший в школе класс. Свидетельствую, что это принесло Гарику большую пользу в образовании. Дома у них был кинопроектор, и они часто крутили старые комедии. Мы любили бывать в их радушной гостеприимной семье; тётя Люсик, Гарикина мама, из кожи вон лезла, чтобы у её сына были друзья из интеллигентных семей.
Жорик, как и Гарик, был из армянской семьи, но с противоположного социального полюса. Папа его был отоларингологом с обширной практикой и родственниками во Франции и Америке. Он был значительно старше молодой и красивой мамы Жорика, с чёрными бархатными глазами, которые унаследовали дети. В какое-то лето мы ежедневно встречались с ним и с Колей, ходили в парки и кино и угощались в кафе мороженным-пломбиром, запивая его сильно лимонной газировкой.
Помню, как однажды мы купили билеты на фильм «Галапагосские острова», название которого очень нам импонировало – одна из самых красивых девочек в нашем классе носила фамилию Погосян и, естественно, мы воспринимали остова, как голо-Погосские, что-то вроде Элизиума для мальчишек. Времени до начала сеанса было полно, и мы зашли в большую церковь возле кинотеатра. Событие это для нас так и осталось бы ничем не примечательным, если бы мы не встретили нашего бывшего одноклассника Женьку. Разумеется, он сделал какую-то гадость – старушке рожки показал и обругал её шлюхой, но за неё вступился бородатый дядька. Предчувствуя нехорошее, ребята бросились наружу, а я, уверенный в собственной безгрешности, промедлил. Хороший подзатыльник прибавил мне скорости, но, боюсь, не ума. Вера в справедливость нередко подводила меня в жизни…
Эдик, племянник Веры Арамовны, пришёл к нам в третьем классе. Вначале это был худенький маленький мальчик в отутюженной одежде, которого даже обижала школьная шпана. Но за три-четыре года он сильно окреп и набрался уличных манер. Теперь уже никаким хулиганистым ребятам даже в голову не приходило попастись за его счёт. Никаких физико-математических или литературно-художественных талантов, за ним не числилось, но он всегда был добрым товарищем. Дома у него водились интересные игрушки благодаря родственникам в Италии и состоятельному пожилому папе – владельцу стекольного заводика.
Ещё у нас в классе учился Анатолий, мальчик из греческой семьи. Родители его были высокими, интересными и образованными людьми, а с ребёнком им не повезло, в смысле здоровья. Толя был очень худым, учился с трудом и на уроках засыпал. За это его прозвали «сонная муха», а его почерк Сан Геевна называла «как курица лапой». Не знаю, дали ли ему что-то годы в сильном классе, но ему становилось всё труднее, и он перешёл в параллельный класс, где с него строго не спрашивали.
Девочки были красой нашей юности! И в первом классе и, особенно, в старших классах, когда расцвели по-настоящему.
Самой популярной у мальчишек была Тина Погосян. В неё были влюблены всей толпой, а самые смелые, не умея толком писать в первом классе, царапали признания. Я тоже не избежал этой эпидемии и даже однажды съел сушёных червей для аквариума, чтобы поразить «даму сердца». Тинина позиция пошатнулась с приходом Тани в пятом классе. Ни заграницей, ни жвачками нас было не удивить, но симпатичное лицо с чуть курносым носом и открытость, с которой Таня обсуждала любую физиологию, снискали ей успех. Тина переживала, ещё и потому, что её персиковая кожа весьма негладко перенесла переходный период. В седьмом она ушла от нас в музыкальное училище, да и детской инфекционной влюблённостью мы уже переболели.
Интересно, что совершенно недостаточно иметь красивое лицо, чтобы увлечь мальчиков. Возможно, даже наоборот. Десять лет с нами проучилась Жанна Яблонская, у которой было очень красивое и правильное лицо, но она никогда не владела умами наших мальчиков. Может, иногда, чьим-то. И всё. В детстве она была похожа на ангелочка (или Ленина с октябрятской звёздочки) с золотыми кудрями, серыми глазами и вишнёвыми губами. Но при этом, ангелочек мог легко испугаться или расплакаться. Она визжала при виде бабочек и жуков. В каком-то очень младшем классе она разрыдалась от вида детского пистолетика. Словом, плакала часто и по разным поводам.
Жанна была очень аккуратной девочкой и когда садилась вскидывала юбку, чтобы не сесть на неё и не помять её. Иногда при этом виднелась округлая попка в розовых трусиках. Естественно, мальчишки вокруг делали всё возможное, чтобы вынудить её подняться с места и снова сесть. Когда Жанна прознала причину, почему учебники и тетради вокруг неё непрерывно падают на пол, она расплакалась. Нам было очень стыдно и неловко. Все стали просить её перестать, но уговоры не действовали, пока кто-то не обещал никогда не смотреть на её попу. И это помогло! Жанка расхохоталась и заявила, что это – неправильно, смотреть надо, но заставлять человека показывать попу – это низко. Кто искренне, а кто лишь для вида, но все с ней согласились.
В пятом классе к нам в школу привезли вымпел Терешковой, который побывал с ней в космосе, и теперь его как хоругвь носили из одной передовой школы в другую. Ну, такой переходящий вымпел. Вообще-то, нам передали три вещи: вымпел, подарок и альбом. Подарок оставался в школе, а вымпел вместе с альбомом, куда записывали достижения нашей школы, и новым подарком от нашей школы переходил в следующую, указанную свыше, т. е. райкомом партии, школу.
Так случилось, что ближайшими к гостям пионерами, а нас выстроили на лестнице, оказались Жанна, Тина, и я. Гости всучили нам три указанные вещи и, довольные что всё позади, помчались домой смотреть телевизор или заниматься другими детскими удовольствиям. Это была суббота. А мы трое узнали, что мы стали делегатами и должны завтра везти реликвии не просто в другую школу, но и в другую Республику, так как наша школа была последней в списке награждённых в Грузии.
За ночь художники-кружковцы нарисовали и написали о подвигах нашей школы в переходящем альбоме, мамы нагладили нам белые рубашки, красные галстуки и вышитые золотом ленты-портупеи делегатов. Но, в райкоме дали маху, ибо делегация Грузии получилась политически некорректной: Яблонская, Погосян и Нейман. Ах, едри ваш интернационализм! Но прореху залатали: нам в делегацию добавили мальчика и девочку из грузинской школы, для «укрепления дружбы не только между республиками, но и между братскими народами». Весь смех состоял в том, что ни дети из грузинской школы, ни дети из армянской передовой сельской школы Ноемберяна не могли не то что укреплять дружбу, но и общаться ни между собой, ни с нами, говорящими по-русски. Реально укреплять дружбу между народами могла одна лишь Тина, свободно говорившая на трёх языках!
В этой поездке мы узнали ещё кое-что, совсем не детское. С нами поехала наша пионервожатая «товарищ Манана». Обычно пионервожатыми в школах работали молодые учителя, которые не могли устроится по специальности, и в ожидании вакансии занимались политической работой с молодёжью, то есть становились райкомовскими «шестёрками». Манана была симпатичной стройной женщиной, согласной работать на партию. Секретарь райкома Ноемберяна быстро раскусил, чей, на самом деле товарищ, «товарищ Манана» и, с прямотой истинного коммуниста, предложил ей переспать с ним за перевод из школы в райком партии «десятым помощником». Сделал он это предложение на русском языке, который мы отлично знали и различали несмотря на гул армянской речи вокруг.
Возвращались мы на нашем автобусе домой ночью, после щедрого угощения. Товарищ Манана задержалась в братском Ноемберяне. Девчонки, думая, что я сплю, шёпотом обсуждали нужно ли считать пионервожатую проституткой или нет. Так и не найдя ответа, они поклялись никому не рассказывать о подслушанном разговоре. Не знаю, сдержали ли они своё слово, но я все эти годы молчал. Ну, что, и сейчас хранить тайну о члене партии или о партии и члене, которых уже не существует?
Аня была моя соседка. Жила она в нескольких домах от меня пока не переехала с родителями в новый дом подальше. В детстве мы часто вместе возвращались домой, она была внимательным слушателем моих историй. Девочка она была очень прилежная и аккуратная и училась на отлично. Аня очень легко и сильно краснела и привести её в такое состояние ничего не стоило. В младших классах для этого годились самые безобидные слова. Эли, который ходил с ней в один детский сад, вспоминал, что она краснела от слова горшок. А я шутил, что они с одного горшка попали в наш класс.
Майя Джибладзе училась со мной с первого класса до девятого. Слишком много математики и физики было не для неё, и она благополучно перешла в параллельный класс, но мы всегда чувствовали какую-то связь с ней. Мой папа был когда-то пионервожатым у Майиной мамы, урождённой Кеслер, знаменитым в городе дизайнером вязанных вещей. Майя была рослой красивой девушкой, за которой ухаживали студенты. К сожалению, она нахваталась псевдо-светских манер, как человек, о котором говорят, что у него «даже зубные коронки – джинсовые». Она вышла замуж за бизнесмена значительно старше её и рано его потеряла. Сыновья её переехали в Чикаго, куда она периодически наведывается.
Светлана Петрова отучилась с нами все десять лет. Очень хорошая девочка и цельная натура. Это она устроила мои проводы у себя дома, организовав мне то, что сейчас называется вечер-сюрприз. Всю жизнь она встречалась с одним парнем, мама которого была категорически против, чтобы сын женился на русской девочке, хотя у Светы только папа был русский, отставной военный, а мама – грузинка. В итоге они всё же поженились, лет через двадцать пять. Эли видел Свету, когда она в пятьдесят лет родила первого ребёнка и утверждал, что ей не дашь больше тридцати.
Света всегда хорошо училась, не зубрила, а понимала, и закончила тоже с отличием. Она прекрасно знала оба языка и часто помогала слабакам вроде меня составить пересказ про иранских шахов, разорявших Грузию.
Должен заметить, что преподавание грузинского велось из рук вон плохо. Никакого сравнения с английским! Каждый новый урок состоял исключительно из новых слов, как будто ты изучал новый язык. Куда девались слова из прошлого урока, почему их нельзя было связать со свежей порцией слов и закрепить всё вместе – ума не приложу. Как будто специально, чтобы чужаки не могли выучить и запомнить. Даже учебники английского языка, не настоящие английские или американские, а русские, были несравненно лучше грузинских. Это я высказал в сердцах на себя самого, за то, что так и не изучил второй язык достаточно хорошо. У меня даже тест был: если таксист не разоблачал моё негрузинское происхождение за десять минут болтовни (за это время я успевал сделать ошибки в падежах и временах), то смело можно было разоблачать его негрузинское происхождение.
Юля Полякова тоже начала с нами первый класс и закончила десятый. Она прекрасно училась, участвовала в самодеятельности и кружках. Родители её были славными людьми: мама преподавала литературу в нашей школе, а папа – заведовал чем-то инженерно-кибернетическим. Самое приятное, что были они очень культурными людьми с хорошим чувством юмора. Я, во всяком случае, это ценил. Юлька когда-то была моей соседкой по старой квартире, потом они переехали в новый район, а здесь осталась бабушка. Иногда Юля шла к ней в гости, и я её провожал. Как обычно, я рассказывал ей как девочке свои истории, приправленные интимом. Юля обычно внимательно слушала, а потом заявляла из вредности: «А я всё и так знала!» Ну, видимо, чтобы я не слишком зазнавался.
Катю я вспоминаю всякий раз, когда говорю о Юле – они были ближайшими подругами в школе. Катин папа был завучем в нашей школе, но не помню, чтобы он что-то преподавал. А Катина мама, Анна Борисовна была детским врачом в районной поликлинике, и многие дети из нашего класса у неё лечились или делали анализы. В кардиологии Анна Борисовна стажировалась у доктора Мгеладзе, а медсестрой у неё была Тинина мама – тётя Вера, привлекательная, как и дочка. Всё было связано в моём детстве – места, люди, их дети, которые были моими друзьями.
Катя была очень доброй девочкой. Не помню ни одного спора с ней. В подростковом возрасте она стала очень женственной, хоть и по-прежнему носила короткие юбки. Я нередко оглядывался назад, чтобы подловить, как встряхнув пышной причёской, она закидывает ногу на ногу, а Катя лишь смеялась, удивляясь каким же органом я чувствую это движение.
Альма, или как все её звали – Пальма, пришла к нам в четвёртый класс и осталась “навсегда”. И не просто одноклассницей, а одной из моих лучших подруг. Я всегда ценил в ней внешнее спокойствие, рассудительность и юмор. Как оказалось, она была не такая уж спокойная в своих делах, но как советчик – лучше не надо. Признаюсь, долгие годы ещё лучшим советчиком была её мама – юрисконсульт по профессии. Папа тоже был юрист, эксперт-криминалист полковник Зурабов. Альма унаследовала от него очень сухую и поджарую комплекцию, а очень жаль. Ну, это лишь мне жаль.
Ещё две девочки Ира и Маша проучились у нас все десять лет. Маша была высокая жизнерадостная девочка, казацких кровей. Её мама работала в городской оранжерее и все десять лет снабжала роскошными цветами все наши классные торжества. Ира была всегда очень полная и как-то выпадала из поля зрения наших мальчиков. У Маши с математикой было получше, чем у Иры, но девочки всегда дружили, так как были соседками.
Дима Коган пришёл в наш класс в восьмом. Перешёл из другой школы. Как он потом рассказывал, у них в классе он один был из семьи с высшим образованием. А у нас – один Гарик не был, ну, может, ещё Анатолий, я недостаточно хорошо знал его родителей. Это как бы не должно играть роли, но – нет! Окружение Димы влияло на его отношение к хорошим импортным вещам. Ценить их мы все ценили, но не помню, чтобы бахвалились при наличии или страдали при отсутствии. Всё же нас учили многим интересным вещам в жизни, отвлекающим внимание от меркантильных вопросов.
Оказалось, что Дима – мой сосед, и мы часто стали возвращаться из школы вместе. Как-то он зашёл ко мне домой и очень не понравился бабушке.
– Напрасно ты его привёл, – сказала мне бабушка после его ухода, – он тебе не друг, или не настоящий друг.
Я был поражён. С чего вдруг? Какие основания? Но бабушка стояла на своём. Физиогномика? Кого-то он ей напоминал? Каково же было моё удивление, когда бабушкин прогноз сбылся.
Учитель электротехники, русский дядька, любитель резать правду-матку, неожиданно поднял меня на уроке.
– У тебя плохой друг, Ник, – объявил он. – Вчера Дима Коган… – Дима, встань пожалуйста… – подошёл ко мне и спросил: «Почему вы Нику пятёрки ставите, когда он в электронике лыка не вяжет, резистора от конденсатора не отличает? А я радио собрать могу, а по электротехнике у меня – четыре!»
Мне стало очень неприятно. Не потому что я, действительно, не знал и не интересовался радиодеталями, а потому что мой друг оказался мелкой душой. Большинство ребят считало, что я должен драться с ним. Но я не хотел; мне было просто противно. Мы с Димой разошлись. Я вычеркнул его из списка друзей и знакомых и не замечал ни в классе, ни на днях рождениях одноклассников. Видимо, он сделал то же самое.
Как-то раз, много лет спустя после окончания школы, когда бабушки уже не стало, случай свёл нас в небольшой мужской компании одноклассников. Не помню почему мы оказались за столом в новой квартире у Коли, за бутылкой вина, которое мы потягивали. У меня такое чувство, что поминали Жанну. И тут Жорик сказал:
– Мы ведь уже выросли. Сколько может тянутся это противостояние. Я даже не помню, почему вы разошлись. Пожмите друг другу руки, и забудем плохое.
Оба уже высоких Вовки, Коля, Гарик и Эдик поддержали его.
Мы с Димой пожали друг другу руки. Все выпили за дружбу. Я мысленно извинился перед бабушкой, за то, что считал себя взрослым…
С тех пор началось наше медленное сближение. Вначале мы просто здоровались, когда изредка случайно встречались. Потом жизнь раскидала нас, а потом мы оказались в одной стране, но на берегах разных океанов. Иногда видимся и выпиваем, иногда перезваниваемся. Советуем друг другу что-то в пределах своей профессиональной компетенции и жизненного опыта. И то неплохо.
Конечно, я описываю не всех одноклассников, хотя мог бы довольно легко перечислить пятьдесят-шестьдесят человек, которые прошли через наш класс за десять лет учёбы в школе. Просто я пишу, как доведётся, как появляются всплески воспоминаний в памяти. Но при этом я понимаю, каким важным было наше общение: мы формировали своими поступками и взаимоотношениями друг друга. Учили хорошему и плохому – жизни. И я хочу сказать за это спасибо вам, мои дорогие, незабываемые спутники школьных лет – одноклассники и учителя, пионеры и вожатые, а также многие-многие другие люди, о которых я не забуду, пока сам не попаду в царство Альцгеймера. Но к тому времени книга, надеюсь уже будет написана.
Nick Neim's Stories 