Часть Первая – Там (Восточное Полушарие)
ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ – ИСТОРИИ ПИОНЕРСКОГО ВОЗРАСТА
Пожалуй, я ещё опишу пару историй про себя самого в пионерском возрасте. В учебном году я, в основном, занимался уроками и музыкой, помогал маме, играл с сестрёнкой и читал. А в летнее время, в лагере, со мной происходили всякие приключения, причём гораздо чаще, чем в учебное время. Вот о всяких приключениях и будут мои воспоминания.
Как я уже рассказывал, мы много и откровенно говорили в классе о сексе и даже иногда разглядывали фотографии или медицинские книги. Как-то раз я решил: а зачем мне чужие фотографии, когда я неплохо рисую сам? Недолго думая, я изобразил на нескольких листах рисовальной бумаги наиболее известные позы и способы из Камасутры. Не помню, что мама оставила в моём портфеле, но все мои художества внезапно оказались в её руках.
– Что это? – в ужасе спросила мама.
– Да так, картинки, – попытался съехать я на тормозах.
– Это же порнография! – возразила мама. – Знаешь, к чему это ведёт?
– Нет. А к чему?
– Человек становится циником и попадает в плохую и даже преступную среду.
– Ну уж, преступную! Что-то ни один из художников, рисовавших обнажённые тела не стал преступником.
Конечно, в том возрасте я даже представить себе не мог, чего только ни изображали художники на своих полотнах. Более того, даже мама не могла бы представить – в СССР не издавались подобные альбомы! Да и вообще, ничего, кроме классики и передвижников, не издавалось.
– Мам, есть о чём спорить! Я их на бегу нарисовал.
– Господи, – сказала мама, – один в бегах, другой на бегу! Мне только этого не хватает! Уничтожь их!
Мы, разумеется, поспорили некоторое время, отстаивая свои позиции, но в итоге я признал, что картинки мне совершенно не нужны, ценности для меня не представляют и подлежат уничтожению.
– Вот и хорошо, – резюмировала мама. – Папе бы такое не понравилось.
Я промолчал. Во-первых, потому что молчание – золото, а во-вторых, помнил, как в номерах бани вместе с папой подглядывал через отверстия в стене в соседний номер где, купались женщина с девочкой моего возраста. Папа, стоя на лавке, отгонял меня голой ступнёй от нижнего отверстия на уровне замочной скважины, через которое так удобно было рассматривать абрикосик голенькой дочки. Сам же папа весьма заинтересовано разглядывал отвислые груди и чёрную мохнатую мочалку мамы. Но несмотря на наши схожие действия, разница поколений сказалась, и мы оба искренне высказали её друг другу: “Не понимаю, что ты в этом нашёл интересного?”
Чуть в более старшем, чем пионерском, возрасте наш интерес к сексу стал принимать юмористические формы. Помню у нас в классе бытовал такой розыгрыш. Начался он с того, что любознательный школьник (не помню даже кто это был) заметил металлическую дверцу-заслонку на стене сумасшедшего дома – психиатрической больнице неподалёку от нашей школы. Как любой любопытный юнец, он решил заглянуть в таинственное отверстие, но не удержал заслонку и больно получил ею по голове. Чтобы хоть как-то компенсировать свой ущерб, он решил привести друга и наврал ему, что в подвале сумасшедшего дома насилуют пациентов. Друг, получив крышкой по башке, немедленно стал сторонником теории изнасилования. С тех пор каждый день клуб следопытов под гонг заслонки об очередную голову, увеличивался на одного человека. В какой-то день я тоже был принят, и прошёл своё крещение. Конечно, я ничего не увидал, но явно слышал вздохи и стоны. А может, у меня в голове гудело от тяжёлой крышки?
– Ну как, увидал голых? – хохотали ребята.
Я развивал теорию:
– Плохо видно, надо просунуть голову поглубже в люк, – сказал я, – но звуки несомненные!
Подопытным на следующий день был Гарик-джан, который решил сделать снимки и захватил с собой фотоаппарат. Увы, у него ничего не получалось, ибо вентиляционный вход не был прямым. Но когда крышка люка дала Гарику по голове, фотоаппарат соскользнул в люк и был бы навсегда потерян, если бы не длинный ремешок, за который я успел ухватиться. Под завывающие звуки из подвала мы, подхватив свои портфели, уносили ноги подальше от таинственного и страшного места. Но это – не конец!
На следующий день Гарик принёс в класс проявленную плёнку. На последнем кадре красовался голый зад и чья-то рука. Это было феноменально! Мы так никогда и не узнали, действительно ли это был кадр из подвала, или Гарик нас всех переиграл. Наш очередной поход к дверце-заслонке оказался последним. Вместо неё к стене был намертво привинчен барьер со щелями, наподобие радиатора от машины, ограждающий непрошенных гостей от загадочного мира сумасшедших образов…
Пару слов о спорте. Спортсменом я никогда не был. Плавать в школьном возрасте не умел, не бегал и не дрался. Особо и не с кем было. Помню, что однажды заехал пристававшему одноклассник в нос, так что залил ему всю одежду кровью. Весь день потом он писал мне угрожающие записки, но драться после уроков в укромное место мы так и не пошли, несмотря на подзуживание наших хулиганистых второгодников и любителей рукопашных.
Я сказал ему, что злобы к нему не питаю и нос ему разбил случайно, но выбор его: захочет – буду драться и не пощажу его больного места. В итоге мы драться не стали, обнялись и никогда больше не воевали. Подозреваю, что этот незначительный эпизод несколько поднял мой статус среди мальчишек и тех, кто любил в школе отбирать деньги у слабаков. Но на самом деле отбирать у меня было нечего, да и все двоечники знали, что в колодец, из которого можно почерпнуть не только домашнее задание, но и задачи на контрольных, не плюют. И ещё – я любил играть в футбол. На роль нападающего я никогда и не претендовал, а вот в защите играл упорно и не так уж плохо на уровне дворовой команды.
– Неймана не пройдёшь! – кричали мои сторонники, и я старался.
Чтобы улучшить свою игру, я решил побольше тренироваться, играть с мальчишками на улице и в соседнем парке. Мысль о спортивной секции даже в голову не приходила, в Союзе туда брали только с хорошими задатками.
Но для игры нужен был футбольный мяч. Настоящий. И тот, кто им владел – владел инициативой. Поэтому я решил заказать на день рождения мяч. У мамы просить было нечего. Во-первых, с деньгами у нас было туго, а во-вторых, мама категорически была бы против общения с уличными мальчишками, да ещё и с риском попасть под колёса машины. Оставался дед. Я обратился к нему:
– Ты не мог бы подарить мне на день рождения мяч? – спросил я.
– Какой мяч? – удивился он. – Ты ещё не вырос из этого возраста?
– Нет, только вхожу, – ответил я. – Это настоящий футбольный мяч с камерой и шнурками. Не детская игрушка.
– И сколько такой стоит? – подошёл к делу опытный нормировщик.
К счастью, я уже сходил в спортивный магазин и разбирался в вопросе.
– Всё что дешевле десяти рублей, подделка – либо не из кожи, либо без шнуровки и так далее. А настоящие мячи – десять-пятнадцать рублей и выше.
– Ладно, – сказал дед. – Поскольку ты новичок, десяти рублей хватит, всё остальное – излишества. Вот тебе десятка, выбери правильный мяч и наслаждайся, – и он протянул мне сложенную десятирублёвку.
Я аж покраснел от удовольствия. Этот, казавшийся таким сложным вопрос, решился так просто! И по-деловому, без типичных отговорок взрослых, типа, “за мной не пропадёт”. Я хорошо знал, когда так говорят – крышка, уже пропало.
На следующий день я в одиночку после уроков решительно отправился в спортивный магазин и купил мяч. Своих одноклассников-спортсменов я не хотел вести с собой, зная, что они возьмут процесс в свои руки. Эли тоже не годился, он мог посмеяться над моей идеей: “Ты решил бросить книги и стать тупым спортсменом? Будь взрослым!”
В награду за свою решительность я получил не только мяч, но и наставления, как за ним ухаживать, надувать камеру и шнуровать кожаную оболочку специальным крючком. Получил не просто на словах, а всё это я проделал сам в магазине. Здорово! Я просто вырос в собственных глазах. Но играть до дня рождения было бы нечестно, и я спрятал мяч на дно платяного шкафа.
– Что это? – спросила с гримасой неприязни мама, держа в вытянутых руках мяч, словно кочан подгнивший капусты.
– Это мой новый мяч, подарок деда, – сказал я, предчувствуя нехорошее.
Мои ожидания оправдались.
– Это была ошибка – покупать мяч, не посоветовавшись со мной. Ты знаешь, я не против спорта, но не игр на улице в плохой компании и под колёсами машин.
Я знал, что мама была во многом права. Наши дворовые Котик и Шивали всегда играли на улице, и неприятностей с милицией у них было по горло. Кроме того, Котика на велосипеде как-то сбила машина, и он долго лечил в больнице переломанную ногу.
– Мы сделаем так: я обменяю мяч в магазине на новые кеды, спортивные рейтузы и майку. Этого тебе на год хватит. А деда поблагодари и будь взрослым.
Эли бы оценил мамину речь. А я так и не стал владельцем настоящего футбольного мяча, открывающего нелёгкие пути в мальчишеский мир спорта.
Но из спортивного инвентаря у меня ещё оставались роликовые коньки, шахматы и шашки. Воздушка куда-то исчезла вслед за папой, видимо, мама продала её. А коньки, которыми я в детстве не пользовался, привлекли в пионерском возрасте моё внимание. Я начал опробовать их, понемногу катался и постепенно стал выходить в них на улицу. Коньки – вроде велосипеда: почувствуешь, как держать на них равновесие – и пошло дело. Нельзя сказать, что я уже дошёл до такого состояния, но был близок. Одно меня тревожило, мама не любила рискованный спорт и боялась, как бы со мной чего не случилось. А я не хотел тревожить её и выходил кататься украдкой, так чтобы к её возвращению с работы всё было тихо и мирно.
В тот декабрьский предновогодний день у меня было превосходное настроение. В школе отпустили рано, по случаю окончания второй четверти и начала зимних каникул. Предстоял Новый год с его удовольствиями и угощениями. По тбилисскому обычаю все носили в карманах конфеты и обменивались ими друг с другом. Словом, всё, кроме отсутствия папы, было хорошо. И я пошёл покататься на коньках. Я носился по улице, и думал, что наверно скоро времена изменятся, папа вернётся, и я снова буду ходить с ним, а не с дедом или Жориком в баню, а потом в закусочную похрустеть лопающимися с треском сосисками, которые папа запивал пивом, сдувая шапку пены с высокой кружки.
И в этот момент, когда я в мыслях откусывал сосиску, а папа сдувал пену, появилась мама. Красивая как Афродита, она проявилась сквозь пену в моём воображении, а в реальности показалась из-за угла, с автобусной остановки, с сумками праздничных продуктов. Видимо, её тоже рано отпустили из-за Нового года, а я тут её расстраиваю… И я сделал крутой разворот к стене дома, чтобы снять коньки и перехватить мамины сумки. Чёрт, какая-то тряпка свёрнутым комком попала под колесо моего ролика, и вместо того чтобы перепрыгнуть через препятствие, я продолжал нажимать, пока не полетел на асфальт. По острой боли, пронзившей мою правую руку, я мгновенно вспомнил картину детства, маленького Ника, летящего на пол через чемодан с игрушками, и понял, что это – перелом. Мама уже спешила ко мне.
– Не волнуйся, ничего страшного, – сказал я. – Мне совсем не больно (боль была чертовски сильной), но возможно, опять понадобится гипс.
В маминых глазах стояли слёзы. Она знала. Она предвидела. Как часто она говорила: “Я – как Кассандра, но люди мне не верят.”
Я кое-как, левой рукой, отвинтил ключом коньки от ботинок, и мы с мамой зашли домой – предупредить бабушку и надеть пальто, всё-таки зима стояла. Пальто на правую руку не надевалось, и мама накинула мне его справа на плечо. Мы поехали в детскую больницу на Бакинской, где установили перелом правого запястья и наложили гипс. Пальто опять не наделось. Пошёл снег. Было холодно. К вечеру мы вернулись домой. Пообедали. Мама было собралась готовить к Новому году, я хотел ей помогать, но уснул. Температура поднялась, и часть каникул я провалялся больным. Когда я поправился, коньков уже нигде не было, и в детстве я так и не смог найти их, пока во взрослом возрасте не обнаружил заваленными дровами в глубине нашего чулана во дворе.
А в школе, после каникул, меня освободили от письменных заданий, и все дети мне очень завидовали – единственное утешение во всей этой истории.
В детстве я часто играл с моей сестрёнкой Майкой. Вначале – смешил как мог, играл на пианино, потом в игрушки, а потом в игры. Мы даже ухитрялись прятаться и бегать в нашей небольшой квартире.
– Осторожно, доиграетесь! – осаждала нас мама, и конечно, как всегда, оказалась права.
Однажды были какие-то перебои с газом. Вначале в старых районах города газопровода не было, и красные баллоны с газом привозил рабочий на грузовике и забирал пустые. Возможно, в выходные доставки не было. Но по сравнению с предыдущими десятилетиями это был прогресс, ибо у всех дома ещё имелись керосинки и примусы, на которых раньше постоянно готовили еду в городах, отказавшись от дровяной плиты, удобной лишь в частных домах, особенно, в деревнях.
Итак, газа временно не было, и на керосинке, стоящей на табуретке в кухоньке, булькала рисовая каша. А тут два чертёнка бегают, в догонялки играют. Майку поймалa меня на кухне, и теперь был мой черёд её ловить. Я устремился в маленькую комнату за сестричкой, а табуретка, за ножку которой я зацепился – за мной. Кастрюля с кашей полетела на пол. К счастью, керосинка с огнём и горючим, сбросив кашу, удержалась на табуретке! Всё произошло в одно мгновение. Майка, одетая в плотные колготки, поскользнулась в горячей рисовой жиже и растянулась в ней. Она кричала как резанная, ожёг обеих ног был обширный. Мама действовала как скорая помощь, она посадила ребёнка в таз с холодной водой. Я от ужаса бежал к соседям во двор:
– Мне крышка! – кричал я. – Я не уберёг ребёнка!
Но как всегда, выход в люди помог: мы вернулись домой, сменили маму, и она выбежала звонить. Через некоторое время к нам приехал хирург, который специализировался на ожогах. Он осторожно разрезал вещи на Майке и покрыл её вздувшиеся пузырями ноги марлей, смоченной в марганцовке.
– Держать мокрыми 24 часа! Пузыри не протыкать! – приказал он.
Мы начали круглосуточное дежурство. Марганцовую воду лили прямо на марлю, давали ребёнку обезболивающее, поили, утешали.
Через день хирург вернулся. Мама очень волновалась, что кожа на ножках у девочки будет обезображена шрамами и рубцами, но он успокоил:
– Если предотвратим нагноение – ни следа ни останется. Главное сделали вы – посадили дочку в холодную воду. Это спасло мышцы от повреждения. Задача врача – победить инфекцию, а новая кожа сама нарастёт!
Когда пузыри уменьшились, мы сменили марганцовку на мазь с антибиотиками. Словом, всё произошло, как он и сказал. А я серьёзно задумался, как здорово быть хорошим врачом и помогать людям.
Когда я немного подрос, то хотел быть сильным и мужественным, и как атрибут этого, я хотел носить ботинки на толстой рифлёной подошве, с крючками для шнурков в верхних рядах, вместо обычных отверстий. Такие ботинки были популярны среди геологов на маминой работе. Видимо я часто ныл на эту тему, потому что однажды, возможно на Новый год, у меня появились новые ботинки. Не обычные чёрные, из гладкой кожи с низкой плоской подошвой, а заморские коричневые с неровностями кожи, как будто срезанной с животного, на толстой мягкой микропорке, с жёлтым мехом внутри. Сказать честно, это было не совсем то, о чём я мечтал. Ведь я хотел больше мужества, а не комфорта, но обувь, признаюсь, была шикарная.
Через пару дней я начистил их после прогулки и поставил посушить под плиту. А на плите довелось колдовать Майке. Она заполняла чернильницу из бутылки. Сейчас эти слова вызывают у меня по меньшей мере улыбку, если не смех. В наше время-то и чернильную авторучку не часто увидишь, не то что перьевую ручку, чернильницу и бутылку – сосуд для чернил и их резервуар.
Чернильница стояла на откидном крыле, как раз на стыке с телом плиты. И как это обычно бывает, фиолетовая струя из бутылки направилась вместо чернильницы через этот стык прямо в новый ботинок. Это было незаметно через прозрачную чернильницу и беззвучно – лилось-то на мех. Я даже не помню, заметила ли Майка свою оплошность или нет.
Но на следующий день я был сражён видом новых ботинок: один был жёлтым внутри, а другой – фиолетовым. Как у клоуна. И в таких идти в школу? На посмешище мальчишкам?
– Мам, я не могу в такой обуви идти в школу, – сказал я. – Меня засмеют.
– А ты будь выше и сильнее этого. В жизни не всегда всё благоприятно. Учись справляться с трудностями.
Я лихорадочно думал, что ответить ребятам, когда они меня спросят про два цвета меха. Вначале никто этого не заметил. Но однажды, когда я уже забыл о проблеме, Жанна неожиданно воскликнула:
– Ой, смотрите какие у Ника клёвые ботинки! А ты молчишь!
– Это крик моды – разноцветная отделка обуви, – сказала Таня. – Мама “Бурду” выписывает, я там такое видела.
– А мы покупаем “Америку”, – добавил Миша, я видел у них шнурки разного цвета.
– Родственники из Америки прислали? – спросил кто-то.
Низкий Вовка слушал их с недоверием, глубоко заломив левую бровь, ожидая моего ответа. Я глубоко набрал воздух в грудь и “нырнул в пропасть”:
– Бутылку чернил опрокинул и покрасил мех в одном ботинке. Вначале так расстроился – думал – не одену. А потом решил: “Ботинки-то в чём провинились? А если кто засмеётся, то поделом, сам виноват.”
– Ты молоток! – сказал Вовка и двинул меня в плечо. Никто не смеялся. Вопрос рассосался, а ботинки и правда были что надо.
Nick Neim's Stories 