Часть Первая – Там (Восточное Полушарие)
ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ – СМЯТЕНИЕ ЧУВСТВ
(О том, как я ударил бабушку)
Ещё один всплеск, глубоко запрятанный в памяти, касается моего плохого поступка. Во всяком случае, действия, которое я и тогда, и сейчас осуждал, но не мог отрицать, так как совершил.
Я ударил бабушку.
Возможно и не ударил, а замахнулся и шлёпнул по плечу. Возможно, и не больно, но обидно и оскорбительно. И кого? Любимую бабушку?! Кормилицу и защитницу? И всё же ответ – да. Я даже не могу вспомнить всех обстоятельств тех событий.
Нередко бабушка выговаривала мне что-то: что я плохо занимаюсь, и меня выгонят из школы (она любила подобные гиперболы), что я мало помогаю маме или ленюсь оттачивать технику игры на музыкальном инструменте, а может недостаточно много читаю книг ребёнку. Хотя всё это не могло вызвать моего гнева и ярости. Подобную реакцию, когда человек обезумев, трясётся в бешенстве и может трахнуть по башке, я видел у некоторых своих родственников – Нейманов. Но что же вызвало её у меня?
Это могла бы быть конфронтация в чём-то постыдном, но я ни в чём замешен не был: не воровал, не пил, не курил, не мастурбировал. Могла быть защита близких, но папу бабушка никогда не ругала, хотя вспоминала, что была против Дининого замужества, сломавшего ей жизнь. Маму, разумеется, тоже не ругала. Она жила для мамы. И в Майке души не чаяла. Хотя бабушка и критиковала её, как и всех нас, но с любовью. Например, она говорила:
– Кто эту бандитку замуж возьмёт? Отбирает у мальчишек велосипеды и катит подальше!
Думаю, вопрос был риторическим. В подобной решительности бабушка видела саму себя, спрятавшую с риском для жизни любимого от петлюровцев.
Несомненно одно, что в каком-то месте она попала в точку, то есть сказала про меня что-то близкое к правде, а потому обидное. И я подозреваю, что это было что-то связанное с постыдным бегством при ожоге ребёнка. А если она ещё и перевёрнутую кастрюлю вменила мне в вину, то, пожалуй, это могло вызвать мою неадекватную реакцию.
Я замахнулся и ударил бабушку.
– Ты сошёл с ума! – сказала она. – Ты поднял на меня руку?
Страха не было в её расширенных глазах. Одно удивление и… любовь.
– Бедный Ник, ты растёшь без отца и набираешься от этих “хазейрем”, что женщину можно бить.
Бабушка протянула руку и погладила меня по волосам. Смятение чувств охватило меня. Я был сломлен, вымаливая её прощение в этом ужасном грехе.
– Я не злюсь и по-прежнему люблю тебя, – сказала она. – Но, чтобы ты навсегда запомнил свой плохой поступок и никогда больше так не делал, я обещаю рассказать об этом случае твоим друзьям, которые первыми зайдут к нам в гости.
– Это твоё право, бабуля, – признал я.
И вскоре бабушка Софа сдержала своё слово.
Так случилось, что Тина и Катя навещали своих мам в детской поликлинике в двух кварталах (блоках) от моего дома и решили зайти ко мне.
Возможно, им нужна была помощь в геометрии, которая давалась мне очень легко. Я щёлкал задачи, диктуя их сходу и набело.
С Тиной у нас в пятом-шестом были учебные отношения. Я приходил к ней, а она ко мне. Каждый раз, ожидая Тину, я ставил пластинки, музыку и песни на которых помню до сих пор, и представлял, как мы будем танцевать и целоваться, но ни до чего подобного не доходило. Тина писала мне складные пересказы по грузинскому языку, которые я вызубривал наизусть и получал хорошие оценки. Я объяснял ей геометрию, а моя мама помогала нам с английским. Мама учила его в институте, но главное, у неё было хорошее произношение, которое Тина сходу перенимала, смеясь, как я вместо “his” произношу “хиз”.
Не помню, бывала ли Катя у меня прежде.
Я прикрыл двери, ведущие в маленькую комнату и кухню, но долго скрываться было невозможно.
Бабушка, как сама Фемида, вступила в наш мир.
– Прерву вас ненадолго, – сказала она. – Я обещала Нику рассказать его гостям, как он ударил меня, чтобы навсегда отучить его обижать женщин, и выполняю своё обещание. Это – не месть, а исправление (возможно, бабушка переводила в уме с еврейского).
Девчонки остолбенели. Вначале они не могли понять, потом – поверить, потом начали искать для меня смягчающие обстоятельства: «Он не хотел, он случайно задел», – но суд тем самым состоялся. В итоге я получил последнее слово:
– Извини бабуля, – сказал я. – Я тебя люблю и раскаиваюсь в своём поступке.
– Я тоже люблю тебя, mеinе lihtikеr (мейне лихтикер – мой ненаглядный), – сказала бабуля.
Девчонки утирали слёзы и сморкались в платочки.
Ни они, ни бабушка Софа никогда более не упоминали этот эпизод из моего грешного прошлого, но очевидно, что урок не прошёл даром – я никогда не забыл перенесённого позора и никогда больше в жизни не ударил женщину.
Nick Neim's Stories 