ВСПЛЕСКИ – Глава 17 – Летом в п/л Цхнети

Часть Первая – Там  (Восточное Полушарие)

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ – ЛЕТОМ В ПИОНЕРЛАГЕРЕ ЦХНЕТИ

Все последующие школьные годы сопровождались отдыхом в пионерских лагерях. Сейчас, я понимаю, что кроме дешёвого лета и компании ровесников они ничем не примечательны. Но и в этом оптимист найдёт плюсы.

Лето после четвёртого класса прошло в городском лагере, когда единственный раз в детстве я никуда не выехал. Ежедневно я отправлялся в парк, неподалёку от своей школы, где организовали развлечения для городских детей. На самом деле это было довольно скучное место, поэтому никакого стоящего воспоминания не приходит мне на память. Я только помню, что пионервожатой там работала младшая дочка наших соседей со двора. Она была студенткой иняза, и ей требовалась летняя педагогическая практика. Мы утром вместе шли с ней в лагерь, а вечером возвращались домой. Однажды она рассказала, что продаются путёвки в знаменитый международный пионерский лагерь «Артек» в Крыму. Ах, как мне хотелось попасть туда, в самый лучший лагерь страны, на самом лучшем Чёрном море! Но мамин вердикт был неумолим: нет денег – нет развлечений. Это было понятно: ни папы, ни работы, ни удовольствий. Я конечно пытался найти какой-нибудь выход, но стоила путёвка дорого, а я был уже достаточно взрослым, чтобы понимать цены. Ранний урок экономики преподнёс мне продавец в подвале, куда мы носили сдавать пустые стеклянные бутылки и банки – стеклотару. Обычные пол-литровые бутылки из-под лимонада и боржома стоили по двенадцать копеек, но принимались за десять. Разница в две копейки шла в доход продавцу и его начальству. Это было стандартная узаконенная недоплата. Конечно, в газетах и с трибун явление порицалось, но на деле продажным было всё и вся.

Я принёс как-то раз пять пустых бутылок, за которые продавец выложил на прилавок пятьдесят копеек. Я не прикоснулся к монеткам, а тут же запротестовал:

– Я уже умею считать! Здесь должно быть не пятьдесят, а шестьдесят копеек. Это не ваши десять копеек, а мои.

– Считать ты умеешь, а в жизни ещё ничего не понимаешь. У меня есть семья и дети. Их кормить надо. Что я им куплю, если все заберут свои десять копеек?

– А что я куплю, если все заберут мои деньги? – с жаром спросил я.

Моя настойчивость произвела впечатление. Мужчина добавил десять копеек к монеткам на стойке.

– Последний раз плачу тебе по двенадцать, – сказал он. – За двенадцать ищи другое место. Это мой бизнес. Ты не можешь его разрушать. Ты должен найти свой бизнес и там зарабатывать, а не других людей грабить.

Я ушёл опечаленный. Что-то в его словах было верным, да и грабить его детей мне не хотелось. Надо было искать свой бизнес. И надо сказать, нашёлся он сам.

На будущее лето я поехал в новый лагерь. Это был пионерский лагерь Закавказской Железной Дороги в Цхнети. Мама наконец нашла работу по специальности в проектном институте этой организации и «мы стали железнодорожниками». Это означало, что к нашей семье теперь относились всевозможные железнодорожные скидки и привилегии. Поэтому путёвки в лагерь железнодорожников маме обходились значительно дешевле, чем в какой-то другой. И в результате на мне поставили эксперимент. Говорю я так потому что негодность этого лагеря выявилась в первую же неделю, но пробыл я там целых два лета. Статус свой я там поднял как мог, но «срок мотал».

Во-первых, в лагере очень плохо кормили. Во-вторых, детей били и наказывали. И в-третьих, не вовлекали в активности. Не придумаешь себе дела – будешь скучать. Расскажу подробнее и по порядку.

Всё что можно из продуктов уворовывалось. У детей! Каждое утро был стандартный завтрак. Манная каша, которую я не переносил и не ел, несладкий противный чай и – ура! – свежий хлеб (без ничего). Приходилось набивать голодное брюхо хлебом и припрятывать пару горбушек в карманы. Позже их можно было натереть чесноком и съесть. Весь лагерь провонял чесноком, но дирекцию это не волновало – какая-никакая стерилизация! На обед давали борщ или бульон с картошкой и что-то рыбное и безвкусное. На ужин – макароны с сыром.  Изменений в этой диете было очень мало, кроме обеда в выходной (тогда это было только воскресенье), когда приезжали родители, которые могли заглянуть в столовую (редко кто делал это) на обед, и когда большинство детей уходили с ними в лес на целый день и обедом не интересовались. И ещё пару раз в месяц, когда в лагерь показывали иностранным туристам, обед был вполне годным…

Но дети не жаловались родителям.

Более состоятельные оставляли своим детям продукты, которые те держали в камере хранения и постепенно подъедали. Здесь я впервые увидал пористый шоколад, который один мальчик, по имени Зура, прятал в своём чемодане. Это не была обычная плитка, а огромный брусок, размером в два кирпича. Мальчик нырял в чемодан, и оттуда доносились грызущие и чавкающие звуки. Периодически он высовывался голову и в панике оглядывался в ожидании голодных мстителей. Как-то раз он заметил меня – безобидного и безвредного пионера, снова занырнул и вылез из своей шоколадной норы с кусочком шоколада, похожим на выщербленный вулканический камешек, для меня.

– Это много, не надо, – отказался я.

– Не стесняйся, ешь. Это совсем немного, шоколад не обычный, а пористый. Тётя с фабрики выносит вёдрами, – похвастал он.

Я вспомнил, как мама учила: «Если тебя угощают, не отказывайся, не обижай людей». Кроме того, мне было любопытно попробовать что-то необычное. Не напрасно я это сделал: такого вкусного шоколада я не ел со времён своих детских шоколадных копеек. Но он был ещё и лёгким, воздушным. Увы, больше мне не довелось полакомиться этим шоколадом в лагере. В тот же вечер, пока нам крутили кино, кто-то изголодавшийся или любопытный взломал чемодан Зуры и стащил пористое чудо.

Дети из бедных семей легче переносили голодный паёк или не хотели расстраивать родителей – что бы те им привезли? Мама привозила мне немного фруктов, которые не дотягивали и до середины недели. А в день приезда я получал баночку очищенной клубники с сахаром.

Маминого визита я ждал с утра. После завтрака я взбирался на высоченное дерево у забора лагеря и наблюдал за автобусной остановкой. Не то что я тосковал, но в лагере было мало интересных дел – приятнее было наблюдать за круговоротом автобусов и людей с этой мачты моего лесного корабля. К воротам лагеря мы с мамой подходили с двух сторон одновременно, и мама удивлялась, как это всегда так получается.

– Я просто чувствую твоё приближение, – подвирал я. Не хватало ещё рассказать про дерево и получить нагоняй за нарушение безопасности.

Потом мы шли с мамой по лесу, где под каждым деревом разбивало пикник на траве семейство какого-нибудь пионера. Они наслаждались жаренной курицей, крутыми яйцами, свежими помидорами и арбузом, а я думал, почему мама не могла покормить меня как все? Я-то помнил, какие банкеты она закатывала, какие замечательные блюда готовила. Но потом мне становилось стыдно собственных мыслей – ну, кому ещё привозят клубнику, почищенную и подслащённую? Мы садились на полянке, мама гладила мои вихры и скармливала мне всю баночку, отказываясь разделить угощение. Хотела наверно полакомиться, но берегла витамины для детей. Ну, одну клубничку, конечно, съедала, чтобы не обидеть меня…

Днём мы прощались; маме надо было успеть на четырёхчасовый автобус. Дома её ждала куча домашних дел и ребёнок. Был правда ещё и пятичасовый, но в него набивались, как сельди в бочку. А мне надо было не опоздать на обед в полупустую столовую и ухватить добавку воскресного обеда, которой сегодня было хоть отбавляй.  

Вечером по радио звучал сигнал отбоя, и пионеры отправлялись спать. Обычно к ночи дети быстро засыпали, их не нужно было долго караулить как днём. Те, кто были посмелее и не боялись наказания, пробирались к столовой и подглядывали в окно, как там пируют вожатые и педагоги во главе с директором. Это были ежедневные банкеты из богатого рациона пионера, щедро выделяемого железнодорожниками своим детям, но исчезающего в чужих желудках. Причём «чужих» здесь звучит не просто как «других», а скорее, как инопланетных. Трудно себе представить, что в стране, где уже второе поколение воспитывалось на светлых идеалах, эти идеалы так массово попирались. Тот же повар, что кормил нас баландой, жарил прекрасные шашлыки и готовил различные праздничные закуски. То же простое помещение столовой, но освещённое гирляндами разноцветных лампочек, те же пластиковые столы, выстроенные в ряд, но покрытые белыми скатертями, те же люди за ними, но улизнувшие из мира политики, речей и лжи в мир сказочного бала, раскрасневшиеся от пряной пищи и вина, смеялись, шутили и наслаждались жизнью.

– Я бы их всех самих поджарил, – сказал Ашот. – Видели, как этот палач (он имел ввиду директора) Ингу лапал? Сто процентов он потом с ней спит.

«Наверно так начинаются революции – с зависти», – думал я, слушая Ашота и глядя на чужой пир из окружающей темноты.

Но сегодня, в воскресенье, нам было что погрызть перед сном. Холодный ночной воздух проникал в наши палаты. Мы укутывались в шерстяные одеяла и крепко засыпали после долгого летнего дня. Лес вокруг шелестел листвой.

Бодрые звуки марша будили нас в восемь утра. Утренняя зарядка бывала не всегда. Зависело это от вожатого. Когда у нас был вожатым Рашид, демобилизованный после трёхлетней солдатской службы, мы почти ежедневно занимались физкультурой. Но среда «засосала» Рашида: поздние ночные посиделки, возможно, и не только сидение, не способствовали раннему утреннемуподъёму и бегу, как в армии. Иногда, предоставленные самим себе, мы лениво умывались и тащились в столовую на завтрак. Поскольку завтрак был для меня слабым местом, я задумался – как бы усилить его и решил… замариновать грибы. Благодаря стараниям княгини Трубецкой, служившей уборщицей в захудалом кикетском санатории, я прекрасно разбирался в грибах, в изобилии растущих в местных лесах.

Мы с ребятами набрали гору грибов, я отобрал самые лучшие, тщательно вымыл, уложил в стеклянную банку, добавил чеснок, укроп и мяту, сорванные прямо с грядок, посолил, залил холодной водой и поставил в укромное место. Долго терпеть нам не удалось, и через несколько дней мы сожрали наши сокровища. Ничего не случилось, но мама страшно перепугалась, когда я рассказал ей о своих гастрономических подвигах. Она боялась массового ботулизма и отравления грибами, и ей мерещились всякие ужасы. Чтобы успокоить маму я обещал прекратить мариновать грибы и, подружившись с истопником, начал жарить в печке вначале грибы, а потом картошку и лук. С тех пор еда на гриле – моя самая любимая.

Я собирался рассказать ещё о наказаниях. Это не была какая-то чума, но только в этом лагере я встретил такое необычное отношение к детям. Их били. Не смертным боем, но чувствительно. Рукоприкладство одобрялось и процветало среди «способных» вожатых. Рашид в этом отношении был «тупица» – он никого не бил. Дети говорили про него: «Рашид – хороший, он не бьёт».

Инга была гадиной. Она ходила с прутом из орешника, которым пребольно хлестала по ногам. Она приходила усыплять нас днём. Нельзя было разговаривать и крутиться, за это следовал удар по простыне. Но мы, опытные лагерники, натягивали её как тент от ног до головы, и удар лишь поднимал столб пыли в лучах солнца.

Тем не менее всё это меркло по сравнению с методами директора. Возможно, он был когда-то следователем, пытал врагов народа, но сейчас это был садист в отставке. Когда нарушителя вызывали к нему в кабинет, это предвещало нехорошее. Обычно он брал пионера за мочку уха двумя пальцами и сдавливал её, но не просто, а катательными движениями, словно пытался растереть в порошок. Боль была нестерпимой. Если же мальчишка начинал подпрыгивать и выкручиваться, директор применял вторую степень – одновременно он наступал пионеру на голые пальцы ног каблуком своего туфля и постепенно поднимал каблук на его острый край.

Надо сказать, что я ни разу не попал на экзекуцию, возможно отчасти благодаря тому, что неожиданно в лагере нашёл свой первый бизнес и, следовательно, стал не таким как все.

Всё произошло оттого, что в этом лагере, по сравнению со штабным военным в Манглиси, было весьма скучно. Нужно было придумывать себе занятие самому. Постоянно читать мне надоедало, хотелось двигаться. Спортивных площадок здесь было мало – территория не позволяла, и они вечно были оккупированы хорошими игроками, поэтому масса пионеров рукодельничала. Я научился вырезать узоры на ореховых или кизиловых палочках, делать свистки и дудочки и, лазая по лесу в поисках подходящего сырья, натолкнулся на дуб с желудями. Я живо представил, как из них можно сделать фигурки воинов в шлемах и тюрбанах и построить целый макет сражения. Мои начальные пробы увенчались успехом, и вскоре кружок «Умелые руки» уже лихорадочно строил композицию «Триста арагвинцев удерживают персидскую армию в ущелье».

Как я уже упоминал, наш лагерь считался показательным. Где он считался и что в нём было показательного, мне не понять. Скажем так: из всех лагерей этот был внешне самым приличным и близким к столице. Поэтому раза два в месяц лагерь навещали делегации иностранных туристов. В такой день нас кормили праздничным обедом, в смысле – обед был обычный, но сготовленный вкусно, по-домашнему, с маслом, мясом и хорошими овощами. Всегда бы так! Для туристов устраивали концерт, всё было заранее готово. Пионеры пели песни и получали подарки. Как правило, это были жевательная резинка и шариковые авторучки. Наибольшее количество сувениров доставалось нашему аккордеонисту Лёне Альперту, внуку тёти Паши. Когда я впервые узнал, что он внук Майкиной няни, то очень обрадовался. Это было как встретить родственника в не очень радушном окружении. Кроме того, в отсутствие денег, я оставил музыкальную школу и начал заниматься с тёткой Лией аккордеоном дома, поэтому видел в Лёне коллегу. Но он был старше меня лет на пять, вечно занятый игрой или разучиванием новых песен, поэтому со мной общался мало.

Как-то раз одну из встреч иностранцев с пионерами приехали освещать журналисты. В иностранной делегации находился известный итальянский художник-коммунист. И ему неожиданно понравилась моя героическая композиция из желудей. Он предложил выставить её во Дворце Пионеров. Корреспонденты из редакции радиопередач для детей немедленно решили взять у него и у меня интервью. И тут неожиданно оказалось, что у меня, в отличие от итальянца, не хриплый прокуренный, а очень чистый звонкий голос. Меня тут же пригласили в дикторы на радио в передачу «Пионерская Зорька», я тут же согласился. Но мне всё ещё продолжало везти. Одна невысокая, коротко постриженная женщина-корреспондент с сигаретой в зубах сказала коллеге:

– А тебе не кажется, что у этого Ника не только хороший голос, но и хороший слог. Смотри как он гладко без подготовки на вопросы отвечал и складно рассказывал. Спорю на хачапури и кофе, что он ещё и сочиняет.

Они спросили меня, и я сознался, что ничего не пишу, но люблю рассказывать о своих друзьях и событиях, которые с нами происходят.

– Давай, расскажи, что интересного с тобой произошло в последние дни школы, а мы запишем твой рассказ на магнитофон, – предложила женщина.

И я рассказал.

«Как раз перед концом учебного года шёл я по улице и вспоминал весёлую песню про капитана. Я был не прочь послушать её. Вдруг, пустая машина, стоящая у тротуара, обратилась ко мне и звонким женским голосом сказала: “Здравствуйте!” Я очень удивился и робко ответил: “Здрасьте”. Конечно, я понимал, что это говорит не машина, а женщина внутри неё, но прекрасно видел, что там никого нет. “Сейчас по вашей просьбе, для вас прозвучит песня Лебедева-Кумача из кинофильма “Дети капитана Гранта”, – продолжил тот же голос, и из машины грянула моя любимая музыка. Потрясённый своими способностями, я вернулся домой и в восторге рассказал, как машина исполнила моё желание. Мама обозвала меня фантазёром, потому что всем известно, что в машинах никакого радио нет. Мама думала, что музыка доносилась из другого места».

Каково же было моё удивление, когда женщина сказала:

– Я диктор и редактор «Пионерской Зорьки», меня зовут Анна Туф. Это я вела ту передачу. Мы принимаем твой рассказ на радио. Он прозвучит в ближайшем выпуске «Пионерской Зорьки» в твоём исполнении.

Это – как я нашёл свой детский бизнес и одновременно обеспечил себе статус неприкосновенности и на этот, и на следующий год. Даже от директора.