Часть Первая – Там (Восточное Полушарие)
ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ – ЛЕТОМ В ПИОНЕРЛАГЕРЕ МАНГЛИСИ
Ну, наконец я дождался! Этим летом я снова ехал в военный лагерь в Манглиси. Два года ушло «за зря»: сколько можно вырезать палочки и ставить батальные сцены из желудей, даже если они нравятся художнику-коммунисту! Я видел, как выносят моих «300 арагвинцев» с экспозиции творчества народных умельцев во Дворце Пионеров. Рыцари потемнели и усохли, многие потеряли свои шлемы, но хуже всего, что жёлуди проросли: у витязей между ног появились, неуместные отростки красноватого тона, и битва выглядела не батальной сценой из героического прошлого, а гомосексуальной оргией из комедийной порнушки. «Свиньям надо скормить такое искусство!» – сказал я громко, но рабочие даже глазом не моргнули. Они и не такое выносили из залов, дворцов и мавзолеев. Им было безразлично.
В Манглиси я провёл три лета. Наверно, незабываемых. Возможно, я просто взрослел. Обзаводился друзьями, заводил романы и даже работал.
В первый раз я вернулся в Манглиси после седьмого класса. В этот год моя тётка Лия работала в лагере аккордеонисткой и получить путёвку было не трудно. Я уже упоминал, что переключился с фортепиано на аккордеон, поэтому поглядывал с любопытством, в чём заключается Лиина работа. Забегая вперёд, скажу, что не напрасно – через одно лето я приехал сюда работать аккордеонистом.
Лето после седьмого началось необычно. Я поехал на работу к дяде Жорику, Лииному мужу. Просто от нечего делать. Он работал в часе езды, в другом городе, товароведом на мебельной базе, т.е. занимался операциями с мебелью, и мне было интересно прокатиться с ним туда. В то лето Жорик научил меня нескольким полезным вещам: варить яйца в электрическом чайнике, пить сырое молоко из пакетов (хо-хо, мама такого не допустила бы!) и твёрдо наступать при ходьбе вначале на пятку, а потом уж на носок, а не качаться наоборот, с носка на пятку. Последнее было особо полезно для мальчишки. Кроме того, Жорикина «Прима» без фильтра была удобным объектом пробы курения. Я вообще-то знал, что умею курить. Был уверен. Однажды, свистнув пару сигарет, я притащил их в школу и после урока повёл Эли подальше за школьный стадион, демонстрировать свои способности. Он был поражён. Я закурил как заправский курильщик, выпустил дым изо рта, потом из носа, а потом сделал пару колец. Эли и не подозревал, что я способен на такое. А я был в этом уверен. Думаю, что это была тоска по папе. Я хорошо помнил, как он курил и несознательно подражал его манерам. Я, конечно, баловался с соломками в кикетском лесу, ещё в начальной школе, но это была игра, а не курение. Не то, что сейчас. Но хвастать перед классом мне вовсе не хотелось. Я провёл удачный эксперимент, свидетель у меня был, с меня было довольно. Больше я в школьные годы не курил, ни в туалете, ни на вечеринках. Не было интереса.
Итак, мы поехали к Жорику на базу. Там во дворе был резервуар для воды с гордым названием бассейн. Сотрудники охлаждались в нём жаркими душными днями. Вот и в тот день жара была неимоверная.
– Пойди окунись, не будь маменькиным сынком, – предложил Жорик.
И яйца из чайника, и сырое молоко, а особенно новая твёрдая походка, стоили того, чтобы принять это предложение, и, потный и разгорячённый, я плюхнулся в очень холодную воду резервуара. Что-то произошло. У меня перехватило дыхание, заклокотало в лёгких и горле и затрясло как под током.
– Эй, помогите парню вылезти, с ним что-то неладно, – встревожился один из сотрудников.
Меня вытащили, растёрли и дали глоток водки. Недаром я не дружил с плаванием – водная процедура оказалась совсем не по мне. Вечером температура подскочила до сорока, спину страшно ломило, и я начал писать кровью. В ужасе мама позвонила родственнику – заведующему детского отделения, и меня госпитализировали. Это был нефрит – воспаление почек.
Антибиотики начали тут же. Но интересно, как раньше кормили. В первые пару дней можно было есть только сахар. А? Почему? Не знаю, но триста грамм сахара в день – это такая мука! Мама растворяла пригоршню сахара в стакане чая с лимоном и заставляла меня пить. Через пару дней добавили хлеб местной больничной выпечки. Это был специальный хлеб без соли. Тоже гадость. На него выдавливали лимон для хоть какого-то улучшения вкуса и ели. Потом постепенно добавили всё пресное и безвкусное. Но можно было есть фрукты. Это и стало моей главной пищей. В болезни нашлось и преимущество. Меня освободили от экзаменов. Ох, и завидовали мне одноклассники на дне рождения у Коли, в день последнего экзамена.
– Молодец, Ник! Вовремя прилетел, как лётчик Коккинаки, – сказала Колина мама.
А позже начался лагерь. Это был мой «Артек». Задорный и интересный, весёлый и живой. Здесь никого не били, не обижали. Это было бы неслыханно! Кормили обильнее, чем дома, и не три, а четыре раза в день. И с утра до вечера занимали мероприятиями. Тем не менее можно было как-то проявить свои склонности: одни больше занимались спортом, другие – весёлой игрой «КВН».
Эту игру в 1961 году придумал Альберт Аксельрод, который был её первым ведущим, но со сменой партийной власти, сменились и ведущие КВН. Но игра, как модель свободного общества, завладела умами советской молодёжи. Кстати, сейчас, проникнув с эмигрантами на Запад, она известна и популярна среди студентов в разных странах. Думаю, что для многих людей она была отдушиной в повседневной жизни, где человеку всё полагалось, но ничего не разрешалось. Поэтому со сцены можно было говорить двусмысленности под видом шуток и надрывать животы, как «мы» перехитрили «их всех».
Что и говорить, я мгновенно стал КВН-щиком. И хотя никакими острыми или политическими шутками у нас в лагере и не пахло, но возможность что-то делать самим, без контроля старших и «политически корректных» взрослых, пусть даже в короткие мгновения ответов на вопросы, поднимал наш экспромт на уровень свободного слова.
Спортсмены обычно были в оппозиции. Вся эта интеллектуальная возня им была малоинтересна, да и подчас не по зубам. Но каждый видел, что КВН – это сила. Это не какой-нибудь одинокий зубрилка с учебником, которого можно одним видом бицепсов припугнуть. Это была стена, команда, боевой отряд, обросший сочувствующими, почитателями, болельщиками, чей рёв в зале был ничуть не меньше, если не больше стадионного. И самое обидное – самые красивые девчонки тащились от быстрых шуток, как от красивого гола или спортивного успеха! Ну, по известной формуле: не можешь побить – бери в союзники! И спортсмены сами становились болельщиками, оглушительно скандирующими лозунги своей команды. В итоге связи в отряде только укреплялись. А может, это и есть принцип двухпартийной системы?
Должен сказать, что популярность в КВНе помогала и в спорте. Меня, например, пригласили запасным защитником в футбольную команду. Вы же понимаете, какой это «важный» в команде игрок, но, когда болельщики кричат: «Нейман, давай!» – вырастают крылья, и ты мчишься по полю будто сам Пеле.
А ещё мы играли в «Зарницу». Возможно, она ещё так не называлась в те годы. Это была военно-спортивная игра, наверно, в неё и скауты играют. Надо было найти и выкрасть знамя чужого отряда. Манглисские леса и горы были замечательной для этого сценой. Мы выпиливали фанерные автоматы, учились ползать по-пластунски, пользоваться картой и компасом, копать, ставить палатки и делать множество всяких интересных мальчишеских дел. Однако у вожатых существовала проблема. Избежать драк противников. И так никто не подчинялся правилу: одно попадание сосновой шишкой – ранен, два и больше – убит. Мёртвые особенно активно обстреливали противника. Но настоящее противостояние – рукопашный бой начинался у спрятанного знамени. Поэтому там сажали наблюдателей – педагогов из других отрядов, которые должны были сохранять порядок. Но какой там! Обычно спасали от свалки быстрые ноги похитителя, реже – решительные действия педагога-надзирателя.
Отдельным удовольствием были походы отряда на речку Алгети и большой поход всего лагеря к далёкому горному роднику. Скала из-под которой бил ключ называлась «Каменная Невеста». Я плохо помню связанную с ней легенду, как девушка окаменела от горя по убитому врагами возлюбленному, но воспоминание о вкусной ледяной воде и сейчас вызывает зуд в моих передних зубах. Не странно ли: вода – воображаемая, коронки – фарфоровые, а зуд – самый настоящий!
В большом походе обед был истинно полевой. Разводили костёр и готовили еду в котле. Это была гречневая каша с мясом. Мне нравилось. А потом заваривали чай, крепкий, с запахом хвои. И разумеется, пекли в углях картошку. «Здравствуй милая картошка-тошка-тошка-тошка, пионера – идеал-ал-ал! Тот не знает наслажденья-денья-денья-денья, кто картошки не едал!» – вопили мы песню далёких голодных лет. Но это было здорово!
Однажды мы пошли нашим отрядом на Алгети поплавать. Слово поплавать – это сильно сказано. Речушка – обычно мелкая, и хоть немного окунуться в неё можно было лишь в каких-то углублениях, запрудах. Но на наше счастье наш вожатый и педагог познакомились с водителем экскаватора-бульдозера и уговорили его запрудить реку. На наших глазах произошло техническое чудо: мощная машина своим ковшом наломала деревьев, навалила сверху земли и перекрыла проток. Через полчаса, счастливая ребятня плавала и ныряла в небольшом озерце, глубиной чуть больше метра, что очень устраивало таких пловцов как я. Потом мы пригласили бульдозериста поесть с нами. Откуда взялось спиртное – не знаю, но педагог, вожатый и бульдозерист ещё больше сблизились. И водитель разрешил вожатому порулить тяжёлую машину. Ура! Все мы с радостью облепили жёлтый бульдозер, словно боевого слона и воинственными возгласами подбадривали вожатого ехать вверх, вниз, наискосок по каменистому склону. И… вы уже чувствуете? Бульдозер стал наклоняться. С воплями ужаса мы попрыгали с него на склон. Эти прыжки ещё больше подтолкнули машину вниз, и она повалилась на бок, так что ковш с острыми зубьями пронёсся над головой пионера, а бульдозер, кувыркнувшись через себя, рухнул на берег Алгети. Бульдозерист издал трубный вой и, заламывая руки, склонился над поверженным стальным другом. Вода в речке ненадолго окрасилась черными мазутными пятнами. Мы, напуганные аварией, приводили в чувство мальчишку, чудом сохранившего голову на плечах. Но надо сказать, что педагог действовал решительно. Он связался с директором лагеря, тот по военным каналам с армейской частью, и через час мы с восторгом наблюдали как военная амфибия подняла своего мирного собрата на ноги, то есть на колёса. Насколько мне известно, никто не пострадал и не был наказан. Но это был единственный раз, когда мы так здорово поплескались в глубокой запруде.
Довольно интересными бывали карнавалы в лагере. Мы готовились к ним загодя. В это лето я был хорошо подготовлен. Зная заранее, что тётка возьмёт мне путёвку в Манглиси, я готовил к карнавалу наряд гладиатора. Одного наряда обычно было недостаточно. Надо было выступить с каким-то номером, чтобы представить костюм жюри. И я стал подбирать себе помощника для номера. Кандидатов было двое – Миша и Леван. Я познакомился с ними в лагере и дружил потом всю жизнь. Всю их жизнь, потому что оба рано её покинули. Оба стали талантливыми физиками и многие годы работали в научных центрах в разных странах на разных континентах. И вроде бы должны были объединиться, но трагические случаи вырвали их из жизни.
Миша был худым, и его тощие рёбра хорошо подошли бы рабу. Однако Леван был смугл, черноволос и курчав – вписывался в образ человека с востока. Миша совсем не обиделся, когда я выбрал Леванчика, а когда узнал, что по сценарию битву выигрывает не он, даже обрадовался.
– Я лучше с мушкетёрами пофехтую, – сказал он. – Уж лучше палкой в живот ткнут, чем ты мечом по башке грохнешь.
Мы с Леванчиком стали готовить номер. Я могу об этом рассказать здесь, но мне захотелось почтить память ушедших друзей, и я написал небольшой рассказ, заменив себя в пионерлагере на Мишу.
Nick Neim's Stories 