Часть Первая – Там (Восточное Полушарие)
ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ – МОЙ ДРУГ САША
На следующее лето, после восьмого класса, случилось два события.
Во-первых, наш исторический кружок послал на всесоюзный конкурс стенды и… победил!
А во-вторых, я приобрёл очень близкого друга. Но начну по порядку.
Мы, а точнее – материалы, которые мы отправили на конкурс, заняли первое место. Четверо из кружка, работавшие над материалами должны были ехать на слёт в Ленинград. С нас сняли мерку, и портной занялся пошивом формы для слёта. Но нас предупредили, что пошив – дело долгое, нам сообщат, когда надо собраться в школе, а пока можно отдыхать по плану.
Мой план состоял в поездке в лагерь в Манглиси. И я поехал. И начал рассказывать старым и новым друзьям, как скоро ненадолго покину ребят и укачу на слёт в Ленинград. И привезу оттуда всем сувениры. Все болели за меня. Такая поездка – была не шуточной. Да и в «Пионерской правде», которую читали только из-за фантастического романа с продолжениями о летающем человеке, непрерывно вели отсчёт дней до слёта. Как перед запуском в космос, о котором мальчишки только бредили.
И все стали замечать, что слёт всё ближе и ближе, а Ника всё никак не вызывают. Меня уже спрашивали, а не наврал ли я часом? Что я мог ответить? «Нет!» – говорил я, предчувствуя плохое.
В день открытия слёта толпа собралась перед стендом с газетой. Там был и я. Ребята расступились, дав мне подойти и самому испить чашу позора. Я приблизился к газете взглянуть на фотографии и… увидел фото радостных Майи и Васи – наших учителей в красивых военизированных формах бежевого цвета, вся грудь в значках, в руках вымпелы и рядом с ними совершенно чужих детей. Под фотографией значилось «Победители Слёта при на торжественном параде». И тут двое-трое ребят из моей школы воскликнули: «Ник не врёт! Это наши учителя, но чужие дети!» Толпа заволновалась.
– Пошли к «Чапаю»! Он тоже – учитель истории, – предложил кто-то. «Чапаем» называли нашего директора, Василия Ивановича, который, как и его знаменитый тёзка с экрана, любил рубить ладонью воздух.
– И что он скажет, чего ты не слыхал: «партия – наш рулевой»? Своих послали, это дело ясное, – уныло возразили другие.
– Да ладно, Ник, не огорчайся из-за слёта, – сказал новый в лагере мальчик, Саша, – разве история твой любимый предмет?
– Нет, математика и физика!
– Тогда и говорить не о чём! А в Ленинград лучше с семьёй поехать. Пошли, я тебе пару хитрых задач покажу, спорим не решишь!
Это был лучший способ отвлечь меня от печального слёта и погоревшей бесплатной экскурсии в Ленинград. Не мог же я объяснять, что денег на поездки у нас нет, и теперь я попаду туда не скоро. Но дружеская поддержка свела меня с Сашей, который стал одним из моих ближайших друзей.
Первое что нас объединяло была любовь к математике. Наш класс уже сделали математическим, и в сентябре нас ждали девять часов математики и шесть – физики в неделю. Все, кто готов был на такие мучения, остались в нашем классе, остальные перешли в параллельные. Кроме того, мы приняли нескольких хороших учеников из других классов и школ.
Саша же из своей обычной школы поступил в математическую, о существовании которой я даже и не знал. Мой мир, ограниченный классом и лагерем, стал расширяться. Оказалось, что в городе есть два «центра науки» – математическая школа и математический интернат, и они даже соревнуются между собой, чьих представителей больше попадёт в сборную Республики на Всесоюзную математическую олимпиаду.
Саша, в отличие от меня, знал только эти два «центра» и думал, что все сильные по математике ученики стекаются туда, а все остальные – слабые и только умеют лучше или хуже решать школьные задачи. Предложив посоревноваться, он думал, подтвердить свою гипотезу, но произошло с точностью до наоборот. Оказалось, что я ломаю картину его мира.
– Ты должен перейти к нам! Незачем тратить время на всякие исторические кружки и литературные вечера, – сказал Саша.
– Это не главное, хотя тоже – интересно, – возразил я. – Главное – это мои друзья. Я начал и закончу школу с ними.
Я не представлял, как брошу Эли, Колю, Жорика, двух Вовок, Мишу, Гарика, Эдика, наших замечательных девочек и по своей воле уйду в “другую семью”. Смешно, но я даже за них переживал, как же они без меня обойдутся, то ли проводя параллели между одноклассниками, покинутыми мной и мной, покинутым папой, а то ли просто по характеру, придавая себе воображаемую значимость. Помню, как аналогичным образом бабушка Софа часто задавалась риторическим вопросом, «Как же вы тут без меня проживёте? Вы же в грязи и пыли задохнётесь!»
Но дружбу я несомненно ценил. Возможно даже больше любви к девочкам. А может, время девочек ещё не наступило…
Сашина семья, как моя когда-то, снимала дачу неподалёку от лагеря. Мама с маленьким братишкой отдыхали в Манглиси, а папа иногда приезжал, а в августе на каникулах (он преподавал литературу) тоже жил здесь. Как-то раз Саша повёл меня знакомить с родителями. Папу звали Соломон Ильич, а маму Рена Соломоновна. Обилие Соломонов включило что-то библейское в моей голове, и придя в гости, я вежливо поздоровался с папой, возлежавшим на тахте, опершись на локоть и углубившимся в чтение.
– Здравствуйте, – сказал я. – Я знаю, вас зовут Соломон Давидович.
– Здравствуй, Ник, я о тебе тоже наслышан. Вообще-то меня зовут Соломон Ильич, но Соломон Давидович – это очень даже неплохо. Мне нравятся твои ассоциации, – ухмыльнулся он. – А у вас, действительно, глубоко изучают историю и литературу?
– Хорошо изучают, – ответил я; сравнивать-то мне было не с чем.
– Ты читал критику «Евгения Онегина»?
– Разумеется!
– Разных критиков или только…
– Только Белинского, мы других не проходили.
– Понятно. Тогда почитай для сравнения Писарева, может когда-нибудь обсудим.
– Папа, я привёл Ника не критиков с тобой обсуждать, а арбуз есть! –вмешался Саша в нашу беседу.
– А разве это не одно и то же? – засмеялся Соломон Ильич. – Тогда быстрее накрывай!
Саша разложил на столе тарелки, а его папа уже резал огромный красный арбуз большими ломтями. Сладкий сок струился ручьями. Но моя мама не зря учила меня есть даже курицу ножом и вилкой.
– Можно мне вилку? – спросил я у Соломона Ильича. – И нож.
– Разумеется, – согласился он, – но, как говорил ещё мой папа, такой арбуз нужно есть не чем, а в чём – в…
– …Трусах! – закончил Саша.
Так я подружился с этой замечательной семьёй.
Через несколько дней Сашина мама пришла поговорить с моей тётей Лией – аккордеонисткой лагеря.
– Нам всем очень понравился Ник. Я хотела бы, чтобы мальчики дружили, – сказала она.
– Да. Разумеется, – согласилась Лия.
Потом она со смехом пересказала мне визит Рены Соломоновны.
– Представляешь, Ник, тебя сватать приходили!
– Надеюсь, своё приданное я получу, – съязвил я.
Неожиданно Лия очень разозлилась, наговорила мне, что это мама и бабушка меня накручивают. Но только спустя годы я узнал, что случайно попал в точку: оказывается, папа, узнав, что я переключился с фортепиано на аккордеон, прислал мне подарок – чудесный немецкий аккордеон «Weltmeister». Лия возмутилась: «Такому сопляку?! Обойдётся чем-нибудь попроще». И она заменила подарок на обтрёпанный инструмент прошлого века. Сколько раз потом мне приходилось латать его прохудившиеся меха! Но несмотря ни на что он подчинялся моим пальцам и… даже кормил.
На следующее лето Лия не поехала в лагерь работать, и «Чапай» принял на работу меня! За харч. То есть денег мне не платили, а лишь кормили, но зато как сотруднику разрешили взять бесплатно своего ребёнка, и я, гордый «родитель», впервые повёз сестричку на летний отдых. Я регулярно подписывал какую-то бумагу под названием «ведомость», то есть мою зарплату, как я сейчас понимаю, кто-то прикарманивал, но я всё равно был горд своим положением. Жил я в финском домике в маленькой комнате, где вторую койку занимал радист лагеря, в основном ночевавший в радиорубке, и мои друзья-ровесники из старшего отряда, нередко заглядывали ко мне в гости покурить.
Частым гостем был Игорь Гроздьев. Хоть и на год младше, он был заправским курильщиком и, что самое интересное, опытным в сексе человеком. Набрался он этого опыта в каком-то санатории, куда родители отправили своё худощавое чадо, соблазнившись приставкой “лечебный” к титулу заведения. Их надежды вполне оправдались, ребёнок в отличие от лагеря прибавил в весе, но истинная причина была в персональной няньке. Одинокая женщина решила, что малолетний хахаль лучше, чем никакой, и ударилась с Игорем во все тяжкие. При этом она была ему “родной матерью” – заставляла хорошо питаться и спать днём, а уж вечером и утром – кормила грудью и велела отрабатывать “материнские заботы”. Из всей науки Игорь вынес, что без еды и сна ничего не получится, и что надо пристроиться так чтобы “пупок пришёлся на пупок”. Знали бы вы сколько дискуссий и споров в пионерской среде породило это спорное утверждение, пока сама жизнь не развенчала его.
Надеюсь, работа аккордеониста и теоретические “пупковые изыскания” не заслонили от меня семью. Сестрёнка была под моей опекой. Она, хоть и не отличалась особой застенчивостью, но не очень любила отряды, режим и коллективную жизнь. Надеюсь, я скрашивал её лагерное существование своими посещениями и маленькими гостинцами.
Целыми днями пионеры разучивали песни и танцевали под мой аккордеон. Но иногда его сменяла радиола в лагерном клубе. Однажды мы устроили конкурс танцев. Вначале все топтались как могли и зарабатывали очки, но, когда грянул вальс, ребята заробели – всё же его надо было уметь танцевать, а не притворяться, что можешь. Я не умел танцевать вальс, но почему-то захотел поучаствовать и пригласил свою ровесницу, ученицу хореографического училища:
– Ты не против, если мы с тобой попробуем?
– Нет, конечно! А ты умеешь танцевать вальс?
– Нет. Но ты меня сейчас научишь. Вначале поведёшь ты, а я буду за тобой повторять. Когда я освоюсь, скажу, и ты уже не сопротивляйся.
– Ладно. Давай попробуем.
И мы вначале нерешительно, а потом всё быстрее и быстрее закрутились по мраморному полу клуба. Конкуренты сдавались один за другим, пока наконец мы не остались вдвоём, окружённые восторженными зрителями.
Миле вручили награду, как приме, а мне… награда перепала от балерины, очарованной неожиданной метаморфозой партнёра. Целовались мы под сумасшедшим манглисским звёздным небом: совершенно бархатным, усыпанным тысячами звёзд, подмигивающим юным созданиям в их познании мироздания и себя.
Конечно, это был совершенно нетипичный вечер и конкурс. Обычно мы устраивали “Голубой Огонёк”, на котором больше выступали, пели и даже пили чай со сладким, чем танцевали, чтобы… ну, чтобы старшеклассники не почувствовали себя слишком взрослыми. Как-то раз нас – трёх или четырёх друзей отпустили в Манглиси заказать «Наполеон» к такому празднику. Чтобы вышло дешевле, заказать надо было столько-то коржей и огромную кастрюлю заварного крема. Вечером всё привезёт в лагерь машина экспедитора, а на кухне намажут и нарежут. Так мы и сделали, а когда возвращались домой, местная старушка попросила зарезать для неё курицу:
– Кто-нибудь из вас может? – спросила она, и мы, не сговариваясь, схватили Феликса из математической школы под руки и вытолкнули вперёд.
– Вот он, он может! Всю жизнь их режет!
Старушка, не обращая внимания, что Феля побледнел как мел, вложила ему в левую руку шею своей пеструшки, а в правую – огромный нож-тесак, достойный людоеда-потрошителя и сказала:
– В добрый путь, сынок.
Что ему оставалось делать? Феликс положил курицу на большой валун, как на плаху, зажмурился и нанёс удар.
Вопль огласил городок. Вопили все: мы, старушка и сама курица – мягкосердечный Феля отрубил ей клюв. В одну секунду бабка выхватила свой тесак из рук обмякшего Феликса, и профессиональным движением освободила птицу от незаслуженных куриных мук.
– Не могу я в день ангела убивать здоровое существо, но избавить от мук раненное – обязана, – объяснила она перемену в своём поведении.
Вечером мы разыграли пантомиму, “Как Феликс бабушке помог”. Народ от смеха лопался.
А с тортом тоже история получилась. «Наполеон» вышел замечательный, но крема оказалось слишком много – осталось полкастрюли. У нас руки не поднимались сдать крем на кухню, и мы решили кастрюлю зарыть и полакомиться завтра. Так мы и сделали, благо путь от клуба к столовой и кухне лежал мимо овражка у южной границы лагеря.
Увы, холода земли не хватило: крем прокис, и мы остались ни с чем.
К сожалению, Саша во всех этих весёлых событиях не участвовал. Он, как и советовал мне, поехал с семьёй в Ленинград и Минск, где жил его дядя – герой войны. Дядю неоднократно забрасывали в тыл, для связи с подпольщиками. Считалось, что разведчик с выраженной еврейской внешностью будет крайне осторожен и не перебежит на сторону врага, даже если захочет.
Саша знакомился с Эрмитажем, и плавал в Финском заливе. И заработал фурункул в промежности. Вроде бы и не о чём вспоминать, но с лечением связана смешная история, которую я услышал в сентябре от Саши, забыл и снова вспомнил много лет спустя в Америке, услыхав от другой участницы событий – бывшей студентки медучилища.
Фурункул вскрыли и ежедневно возили пациента на перевязки. Надо было снять трусы и устроиться в гинекологическом кресле. Вся промежность и близлежащие органы смазывались йодом, а потом шла болезненная смена тампонов в ране. В какой-то день, пришли молоденькие практикантки из школы медсестёр. Одной поручили смазать всё йодом. Остальные обступили пациента и откровенно хихикали, наблюдая за происходящим. Практикантка, обмакнув корнцанг с салфеткой в дезинфицирующий раствор, усердно протирала пациенту те самые «близлежащие органы», отчего они, естественно, перестали быть лежащими. Это вызвало усиление смеха. И реакция, в смысле – эрекция, стала стойкой. Молоденькая девочка, пытаясь привести всё в порядок легонько надавила корнцангом – член спружинил, снова – ещё сильнее. Тогда встревоженная беспорядком, она возмутилась:
– Пациент, прекратите безобразие! Положите на место!
Раскаты хохота сотрясли стены. Но тут пришёл хирург, и прекратил возбуждение практиканток угрозами не зачесть практику, а возбуждение пациента – болезненной перевязкой.
Nick Neim's Stories 