Часть Первая – Там (Восточное Полушарие)
ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ ПЕРВАЯ – СТАРШИЕ КЛАССЫ
Когда Коля вернулся в наш класс после трёх-четырёх лет болезни, мы учились где-то в седьмом или восьмом. Тем летом во дворе у Коли поставили палатку, которая очень нравилась соседским детям, и они охотно в неё залезали. Пока Колина мама рассказывала всем о друге их семьи – лётчике Коккинаки, Коля придумывал разные игры, которые в палатке можно было играть не на виду у взрослых. Особенно популярна во дворе была игра в «Белых гномиков». Когда мы, одноклассники Коли, интересовались, как в неё играют, он смущённо объяснял, что просто сказки про гномиков рассказывают младшим детям.
Как-то раз я пошёл в гости к Коле и застал его во дворе, улепётывающего от соседской мамы, которая размахивала выбивалкой для ковров.
– Я тебе покажу таких гномиков – своих не узнаешь!
Оказывается, она потихоньку подобралась к палатке и заглянула в неё, чтобы проверить, что там делает её дочь-пятиклассница со старшим мальчиком. К ужасу мамы оказалось, что её дочь выращивала соседскому Коле белого гномика! Тогда она вытащила дочь из вертепа и помчалась за выбивалкой.
– Я твоему «Белому гномику» сейчас так по «Красной шапочке» врежу, что он Кокки-на-кер откинет!
С Колей в старших классах связана такая история. Однажды мы лазали по склонам горы, почти на краю города, где выстроили их новый кооперативный дом и где вокруг были разбиты огороды. Нас привлекли какие-то клубни, или огурцы. Неожиданно появился крестьянин с винтовкой и арестовал нас. Это было очень неприятно.
Во-первых, заряд соли плакал по нашим задницам, во-вторых, нам было стыдно за возможные последствия. К счастью, Колин папа – районный депутат заметил наше отсутствие, обнаружил арестантов и размахивая красной депутатской книжкой-удостоверением отбил нас, угрожая пожаловаться на незаконное применение оружия. В результате фермер сдрейфил и отпустил нас с пакетом овощей в знак примирения. Но мне было недостаточно того, что нас отпустили, я хотел быть уверен, что тёзка нигде не проболтается о нашем позоре. В то время было принято «стучать» нашей классной на школьников. Делали это чьи-то родители, пересказывая детские тайны. Но Вера Арамовна приписывала себе дедуктивные способности и вечно заявляла: «Знайте, я всё про вас знаю! И, вообще, мне не в школе работать надо, а в КГБ!» Видимо, это считалось почётной работой…
И я принял меры. Я знал, что из Колиного папы и так слова не вытянешь, но бабушка – подруга Джона Рида и мама – подруга лётчика Коккинаки, запросто могут поделиться историей со знакомыми, так, ради красного словца, а там, глядишь, и информатор подвернётся. Я просто предупредил Колю, что если он дома что-то расскажет, то нашей дружбе – конец! Неважно, поделился ли он дома, думаю, что нет, но, во всяком случае, миф о сыскных талантах Веры Арамовны был развеян!
Про высокого Вову в старших классах я помню то, что среди школьников из обычных школ на городской олимпиаде по математике только он и я набрали максимальные очки. Команду на Всесоюзную Олимпиаду формировали по результатам второго – Городского тура (на третий – Республиканский тур не было времени), и нас обоих вызвали на собеседование. Так случилось, что я прошёл его успешно, и полетел в Киев, защищать честь Республики. Не могу сказать, что выступил я удачно: из шести задач за два дня я решил одну, а в другой пошёл в правильном направлении, но не довёл вычисления до конца – время истекло. Грамоту я получил, но не диплом, так что выступил слабовато. Что важно: я понял, что советское «Ничего, что нет ресурсов (продуктов, специалистов, знаний) – напряжёмся и всё сможем!» ерунда и пропаганда для глупцов. Наитие и второе дыхание – это лишь удача в дополнение к тщательной подготовке!
Про саму Олимпиаду вспоминать приятно. Во-первых, когда тебе в школе дают командировочные деньги на поездку, чувствуешь себя мужчиной. Во-вторых, очень приятно быть в команде. Я тогда познакомился и подружился с десятком лучших юных математиков Республики того года. Да и Киев весной очень хорош. Наш руководитель Константин Иванович, или просто Костя, учитель математики из Республиканской математической школы-интерната, рассказывал, как сидел в лагере за длинный язык и поучал: «Болтайте мало, а думайте – много!» Он повёл нас на Крещатик в ресторан знакомить с украинской национальной кухней. На первое был суп-окрошка: мы вылавливали в тарелках всякую всячину и представляли, как она туда попала. Было очень смешно. На второе – котлеты по-киевски. Половина команды облилась маслом, когда воткнула вилки в котлеты, а вторая половина – когда помирала от смеха над первой. Дома – а нас расселили в интернате на время весенних каникул – один знаток химии, Валя Шумеридзе, предложил устроить фейерверк. Мы купили в аптеке перманганат марганца, засыпали в алюминиевый футляр гаванской сигары, сверху налили нитроглицерину, завинтили крышку, бросили в канализацию и выскочили из уборной. Вовремя! В пустом интернате гулко ухнуло, и нечистоты повисли на потолке. Когда наш истерический смех улёгся, мы с тоской поняли, что теперь с риском на свою голову нам придётся пользоваться не самым чистым на свете туалетом…
На следующий день нам сказали, что ночью пасха, крестный ход, и чтобы мы никуда не ходили. Естественно, как только стемнело, мы покинули нашу тихую гавань и поехали во Владимирский собор, где шла служба. Такого церковного столпотворения я в жизни не видывал. Мы пробрались к алтарю, как раз к началу крестного хода. Кто же знал, что люди вокруг бросятся целовать крест. Математики еле выбрались на волю против потока людей.
Самым запоминающимся оказался визит в какую-то школу. Почему нас там принимали, откуда взялись школьники во время каникул, и почему все они были девочками в торжественных белых фартуках – сказать не могу. Директриса с группой учительниц читала приветственную речь о роли партии в воспитании юных математиков. Глупее не скажешь! Нас, юных дарований горячих кавказских кровей выстроили в два ряда перед трибуной, а позади нас стайкой сгрудились прекрасные голубоглазые и белокурые создания братской Украины. Рискуя оказаться аполитичным, я, прячась за высокими ребятами из первого ряда, осторожно повернулся лицом к миловидным девушкам и поклонился. Это вызвало у них бурю восторга и гром аплодисментов. Директриса польщённо раскланялась и развила курс партии. Я, воодушевлённый её успехом, вступил в соцсоревнование, кланяясь, посылая воздушные поцелуи и реверансы. Звучало это так:
– Наша партия и правительство… – мой поклон – аплодисменты девушек – одобрительный кивок директрисы – неустанно трудятся, внедряя высшую математику в среднюю школу – мои воздушные поцелуи курносенькой и той что с чёлочкой – возгласы девушек: «Браво! Браво!» – поклоны директрисы – под личным руководством самого Леонида Ильича Брежнева! – мой реверанс – девушки скандируют: «Молодец! Молодец!» – директриса: «Вот в какой свободной стране мы живём сегодня, бесстрашно называя её руководителя молодцом!»
«А ведь это правда, Сталин бы за молодца посадил», – подумал я и повернулся обратно: хоть что-то в словах директрисы оказалось правдой.
– Тебе не стыдно было повернуться к женщине спиной? – спросил меня Костя.
– Стыдно, – ответил я. – Но мне и к девочкам спиной стоять было стыдно.
– Ладно, на этот раз пронесло, – сказал Костя. – Иди, пожинай плоды.
– Что пожимать? – с испугом спросил я.
– Что сумеешь – то и пожмёшь, – напутствовал меня Костя.
И я пошёл. Я назначил пять свиданий пятерым девочкам для себя и четверых друзей по команде. У одной девочки уехали родители, и, после незабываемой прогулке по весеннему Киеву, мы устроили вечер настоящей свободы…
Когда я вернулся домой, наш учитель английского, недавний выпускник иняза, славный парень, почти что мой однофамилец, Жорик Неймян, поинтересовался прямо на уроке:
– Ну, узнал, как это делается в свободных странах? Рассказывай!
Я смутился и вкратце описал командировку. А он улыбнулся, потрепал меня по плечу и сказал классу:
– Я вам по-отечески говорю, хотите бесплатно ездить, есть, пить и заниматься любовью – учитесь как Ник!
Он был, действительно, хорошим парнем, неожиданно рано ушедшим из жизни.
Низкий Вовка, надо сказать, в старших классах, а особенно в институте, сильно вырос и стал высоким. Он курил, пил, был забиякой. Однажды он принёс в школу бутылку домашнего вина, заткнутую чем попало, и положил в парту. Сидим мы на уроке физики, и вдруг по классу идёт крепкий винный дух. Учитель начинает интенсивно принюхиваться, но вдруг – полилось, словно кто-то на пол мочился.
– Даром загубил! – сказал учитель и заставил Вовку тут же вымыть пол, чтобы на следующих уроках не возникло проблем с любителями сенсаций.
На первом или втором курсе у Вовки неожиданно скончался отец – поехал в дом отдыха и упал с обрыва. Мы пришли на поминки и, согласно ритуалу, выпили по семь бокалов вина, но не ели – кусок в горло не лез. А после того заскочили в ближайший подвальчик-ресторан и подкрепились жаренной картошкой с грибами, запивая их водкой. Когда мы возвращались домой, держась под руки и занимая весь тротуар, помню, что я шёл у стены и одной ногой ступал по ней – места не было. Забегая вперёд, скажу, что Вовка никогда не хотел уезжать из страны, но оказался вынужден. Его партнёр по бизнесу украл товар, купленный в кредит и сбежал. На Вовку наехали бандиты и пытали раскалённым утюгом. Изнемогая от боли, Вовка схватил пистолет охранника и прострелил себе лёгкое, в надежде прекратить мучения. Бандиты испугались и выбросили тело на обочину дороги. Нашёлся добрый человек, который доставил его в больницу. А потом Вовку выкупили братья из Израиля. Хоть увидеться ему со мной там не захотелось – настроения не было – конец относительно неплохой, могло быть хуже…
Женька недолго учился в нашем классе, и я его годами потом не встречал, пока во время своей практики не обнаружил его врачом городского венерического диспансера. Даже став врачом, он остался желчным человеком и удивлялся, как это ещё существуют люди – не проститутки и не сифилитики.
Про Мишу я кое-что помню. В старших классах ему было нелегко конкурировать с одноклассниками, особенно в погоне за медалью. Вообще-то смешно, зачем она нужна была Мише, когда на самом деле он был толковым учеником, а поступление в мединститут ему было гарантировано. Но смешно это лишь мне – хозяева удачи знают, зачем им ненужные с виду регалии… Увы, медаль ему получить не удалось, из-за осечек на Олимпиадах, но думаю это был лишь лёгкий щелчок по носу. Кстати, человек десять в моём классе получили отличные аттестаты, но без медалей, по разным обстоятельствам. Ко мне применили новое правило, принятое как обычно в СССР в нарушение обратной силы закона: медаль теперь полагалась, лишь тем, кто в девятом классе тоже был отличником. Хочется спросить: кто же мог знать? Однако, как заметили Ильф и Петров в «Золотом телёнке» – «Надо было знать»!
Однажды, в старшем классе Миша не подготовился к контрольной. Он решил поцарапать руку и отпроситься с урока. В поисках острого предмета он наломал лезвие бритвы на кусочки, один из которых случайно воткнулся в парту и противоположным концом распорол Мише всё предплечье – дело закончилось больницей и двадцатью-шестью швами.
Миша благополучно закончил медицинский, женился на однокурснице-иностранке, жил хорошо и здесь и во Франции, пока не подсел на иглу. Жена с дочками его покинула, родители скончались. Живёт он один в родительской квартире…
Как-то раз школа закупила обучающие фильмы, и «для эксперимента на старшеклассниках» ей потребовались школьные киномеханики. Кроме Гарика, с детства знакомого с кинопроектором, выбрали Виталика, который имел склонность к механике и станкостроению и непрерывно рисовал на уроках модели машин (их у него выклянчивал Коля для растущей коллекции, а Колин младший брат уворовывал и продавал), и меня (видимо, с трудовыми генами от дедушки). Нас обучили показывать фильмы и периодически забирали с уроков крутить кино в разных классах. Интересная с виду активность мне скоро осточертела, но неожиданно открыла новый мир. Дело в том, что наша учительница рисования, Дагмара Леоновна получила в подарок из Франции документальный фильм про Пикассо. В те годы художественные альбомы с репродукциями современных художников были регалиями другого мира. А тут – целый фильм. Сокровище! Добрая женщина-просветитель решила устроить просмотр для учителей. Меня вызвала завуч и поручила ответственную работу. Надо было конспиративно вернуться в школу вечером и показать фильм учителям, никому об этом не рассказывая и не обсуждая возможные непристойности на экране.
– За эту услугу, – сказала завуч, – можешь не учить уроки на завтра.
Трудностей с уроками у меня обычно не бывало, и я решил поторговаться:
– Уроки я выучу, но мне нужен помощник (тут я наболтал что-то техническое о склейке плёнки) и я прошу допустить Элизара Маарави на просмотр фильма. Нам вдвоём будет легче никому ничего не рассказывать.
Видимо это был правильный аргумент. Завуч разрешила, и я помчался предупреждать Эли.
Просмотр прошёл на высоте. Плёнка ни разу не порвалась, и полтора часа учителя сидели не шелохнувшись, как первоклассники, затаив дыхание, наблюдая с экрана заманчивую зарубежную жизнь и непонятное модернистское искусство. Как предсказывала завуч, «непристойности» на экране тоже присутствовали. Дагмара Леоновна деликатно переводила, никто и не знал, что она говорит по-французски. Наверно, первый раз в моей жизни я увидел кусочек реального Запада. Но что поразило меня больше всего – очень уважаемый мною учитель физики поклонился хозяйке вечера после просмотра и произнёс:
– Премного благодарен! Рвотный порошок!
Дагмара Леоновна слегка побледнела.
– Искренне сожалею, что не смогла угостить вас чем-то лучшим, – вздохнула она.
Я был убит. Я понял, что интеллект вовсе не включает в себя культуру. Конечно, об идеологии и пропаганде, которая даже культурного человека обращает в категоричного, я тогда не думал…
Гарик поступил в политехнический институт. Видимо, всё же у него были проблемы с учёбой, ибо закончил он где-то в Донецке и приобрёл специальность маркшейдера. Одноклассники шутили: «Вот и Гарик-джан евреем стал». Впоследствии мы редко встречались; последний раз я видел его, когда он заехал к Свете на мои проводы в Америку. Жизнь уже стала ненормальной, Гарик работал в милиции, и на улице его ждал «воронок» с арестантом.
– А нельзя ли…? – он кивнул головой в сторону улицы.
– Разумеется! – с полуслова поняли все, и Света вынесла к машине тарелку с деликатесами со стола.
– Видели бы вы счастливые глаза заключённого, – рассказала она.
Но работа есть работа, «перекусив и выпивши маленько», Гарик-джан сказал:
– Хочу на прощание рассказать один свежий анекдот. Гусар интересуется у товарища: «Как ты заводишь столько романов?» – «А я подхожу к женщине и спрашиваю: разрешите вам впендюрить?» – «Но так ведь можно и по морде получить!» – «И получаю! Но чаще – впендюриваю!»
Все расхохотались от такой сочной версии старого анекдота, но Гарик добавил:
– Это моё пожелание удачи тебе, Ник. Конечно ты там не раз получишь по морде, но держись, брат, и впендюривай!
Вскоре Гарик скончался от инфаркта. Осталась дочь, безутешная мама – тётя Люсик и гигантский чемодан любительской порнографии…
Жорик учился в нашем классе все годы. Увлекался не физикой и математикой, а спортом, закончил медицинский институт, женился на москвичке, тоже враче, имеет дочек… Как-то в школьные годы к ним приехала тётя из Франции. Жорик, как и все мы – патриот нашего города, спросил:
– Правда, что наш город похож на Париж?
На что тётя сказала:
– Увы, молодой человек, он похож на помойку.
Жорик, а вместе с ним весь наш класс, обиделся на заносчивую француженку. Тогда мы просто не предполагали, что в цивилизованных странах мусор прямо на улицы не выбрасывают.
Эдик в старших классах учился кое-как и увлекался планом – марихуаной. Он обычно сидел на уроках, прикрыв глаза и напевая мелодии каравана, везущего контрабандную анашу, но настоящим наркоманом никогда не был. Миша, в отличие от него баловался кокаином и морфием, и рано или поздно доигрался. Эдик поступил в политехнический, что-то закончил и сменил отца на посту хозяина стекольного завода. Когда-то он сделал мне для люстры из прозрачных плафонов – матовые при помощи пескоструйной машины. Конечно не сам сделал, а рабочему поручил, пока мы с ним покурили. Зная склонность Эдика к гулянкам, родители рано женили его. Девочка была очень симпатичная, физик, работала в исследовательском институте, а наш плейбой приводил на вечеринки каких-то вокзальных проституток. «Ну, простите. Ну, не отгулял я своё», – оправдывался Эдик и навещал Женьку в вендиспансере.
Про Тину в старших классах ничего не расскажешь, она училась в музыкальном училище, прыщи на лице начали проходить, появились кавалеры-студенты, и она вышла замуж за одного парня из нашей школы. Мне казалось, что с Тиниными запросами всесторонне развитого человека, постоянными тестами на образованность, типа – «Быстро назови семь чудес света!» – реалистичный и даже приземлённый человек был ей не пара. Кажется, у неё был роман с Вовкой высоким, но это уже потом, когда он поучился год-другой в Москве в Физтехе, вылетел оттуда, отслужил в армии, вернулся в родной город и стал ударять за женщинами. Что ж, парень он был видный, статный и помню, после Москвы, делился с нами приёмами охмурения дам. Танин совет пятого класса принимался во внимание, но потонул в более тонких способах – от чтения Есенина на ушко до вдувания дыма (желательно специфического) из уст в уста. Но что-то у них с Тиной не сложилось…
Вова женился на сотруднице с радиозавода, а Тину покорил Кеша, который в отвращении к политехническому институту погрузился в “классическую гитару” и в итоге стал преподавать игру на ней. Тётя Вера, Тинина мама сказала о неожиданном браке: “Они оба просто улетели…” К сожалению, приземление через много лет оказалось весьма болезненным, по крайней мере для Кеши – он остался без жилья, и квартировал у Коли, который после двух-трёх разводов ходил в холостяках, жил на старой квартире, где во дворе водились “белые гномики” на доходы от сдачи внаём новой квартиры, где нас когда-то арестовал фермер, и писал романы о вечном…
Однажды на уроке физики в старшем классе наш учитель спросил:
– Кто может привести пример инерции в быту?
Обычно эти вопросы относились к той части математического класса, которая готовилась поступать в технические ВУЗЫ. К «гуманитариям» не приставали и аттестат им не портили. Но неожиданно Жанна подняла руку. Активность в школе всегда приветствовалась.
– Пожалуйста, Яблонская.
Жанна смутилась.
– Я лучше не буду, – сказала она. – А то вы смеяться станете.
– Ни в коем случае! – заверил крайне заинтригованный педагог. – Не стесняйся, говори, Яблонская.
Мы замерли. Жанна встала.
– Когда жарят котлеты, они на сковородке шипят.
Тишина была гробовая.
– А когда сковородку снимают с огня, они шипят по инерции.
Мы повалились на парты, истерически хохоча.
– Ты заслужила пятёрку! – сказал учитель, сам еле сдерживая смех.
В старших классах у нас был клуб (α + β). Жанна была его президентом. Каждый месяц человек семь готовили вечер. В классе, после уроков мы устраивали художественную самодеятельность и развлекались как могли под присмотром «классной мамы» Веры Арамовны. К математике это не имело никакого отношения, кроме формулы на треугольном флаге. На время события флаг поднимали на мачте, в которую наш «автомобильный дизайнер» Виталик превратил трубу отопления, приспособив к ней бельевые блоки. Но спланированных мероприятий нам было мало. Хотелось самостоятельности. И как-то раз в тёплое время мы решили сбежать с уроков. Всем классом. Это решение далось не просто. Мы спорили, ругались, понимая, что такая акция может иметь нехорошие последствия, если не будет покрыта молчанием. Но о каком молчании могла идти речь, если целый класс исчез, уроки сорваны, зарплата заплачена зря или… не заплачена (об этом как-то не подумали). Плюс какой пример другим классам, когда в показательном математическом классе – такая анархия! Но победила юная бесшабашность, и мы договорились встретится утром на остановке автобуса, уходящего за город, где начинался известный маршрут на невысокую гору Удзо. На горе росло «древо желания», на ветви которого доверчивые туристы повязывали разноцветные лоскутки, на счастье. Решили: придём, повяжем – всё будет хорошо.
Но в предприятии был изъян – слишком много участников, слишком громко спорящих на всю школу. Я не сомневался, что местному КГБ в лице Веры Арамовны даже не придётся привлекать своих информаторов (ни школьников – в чём я сильно сомневался, ни их родителей – а это уж точно!) Что оставалось делать? Ожидать реакции, репрессий и учить уроки! Телефона у нас дома не было, поэтому я даже не мог обсуждать с единомышленниками тревоги и планы. Я просто засел и занимался весь вечер до поздней ночи, благо заснуть я не мог. Дома я никому ничего не сказал, поэтому и подходящей для похода еды наскрёб немного. Собираю я рано утром на кухне скромный завтрак в дорогу, варю яиц побольше, как вдруг – стук в дверь. Стоит Эдик и смотрит на меня как побитая собака.
– Приходи в школу, Ник. Вера в курсе, облом страшный! А я к другим побежал, велено всех вокруг обойти.
В девять утра все одноклассники были за партами, на своих местах, за исключением Виталика, жившего в микрорайоне без телефона.
Вера Арамовна, вне себя от справедливого гнева, вкратце обрисовала, какие мы свиньи, пригрозила «так этого не оставить» и передала место учителю… Не помню порядка уроков, но из шести четыре были контрольные, которые я написал отлично, один – устный опрос – тоже пять, а урок математики ушёл на упрёки и покаяния. В конце второго урока в класс просунулась удивлённая донельзя голова Виталика. Он вошёл под раскаты хохота, думая, что это был розыгрыш специально для него.
Разумеется, всё кончилось мирно. Уроки-то мы не сорвали, двойки за проваленные контрольные никуда не пошли, а были использованы как инструмент психологического давления. Все разговоры свелись к воспоминаниям, как А утром приходит к Б, а тот варит яйца в неведении… Мы долго пытались определить, кто же нас выдал, но как? Думаю, источников было много. А в ближайшие выходные мы всё равно поднялись на Удзо, так и не взяв с собой ни учителей, ни родителей. Это был выпускной класс, пора было взрослеть.
Много лет спустя, на юбилее девяностопятилетия Веры Арамовны, Эдик спросил напрямую у неё,
– Кто же нас тогда выдал?
– Ты считаешь, что я уже не помню, что своё слово надо держать? – усмехнулась многоопытный педагог.
Надо отдать должное её такту и достоинству. И памяти тоже. В свои годы она всё ещё подтягивает правнука Павлика по математике. Школьная учительница, подивилась его успехам и спросила:
– Ты с педагогом занимаешься?
– Нет, – ответил Павлик. – Мне прабабушка помогает.
Учительница поджала губы и позвонила его маме:
– Я всегда уважали Павлика за честность и прямоту, а он надо мной издевается – говорит, что его прабабушка математике учит.
Да, подчас правда выглядит для нас нереальнее вымысла…
С Анатолием мы столкнулись на медосмотре в военкомате. Он стал высоким, очень худым юношей, про которого одноклассники шутили, что ляжки для него ниже колен начинаются. Но несмотря на худобу, он оказался совершенно здоровым и после школы мило отслужил в армии, а потом закончил школу техобслуживания самолётов. У меня же нашли какой-то шум в сердце и послали в кардиологическое отделение для обследования. Там я провалялся неделю под наблюдением кардиолога, дяди Омари Мгеладзе, который уже стал доктором наук.
В результате меня признали годным к нестроевой службе, но в больнице я столкнулся с двумя новыми для меня явлениями: экспериментальной медициной и смешанными палатами для взрослых и детей.
Первое было интересным – мне разрешили присутствовать на операциях доктора Сомова на собаках (создание искусственного порока сердца). И даже инструменты позволили держать.
Второе было ещё интереснее – мужики в моей палате день и ночь травили байки про неслыханный секс и свои члены, фантастической силы и величины. Особенно поражал Захарий, который якобы вешал чайник с водой себе на член. Мои комплексы росли до тех пор, пока я не осмелел и не спросил об этом феномене у доктора Сомова. Тот, недолго думая, взял историю болезни и прочитал мне, что Захарий лечит эндокардит, заработанный при самолечении импотенции и попытки удлинения члена. Конечно, выдавать секреты пациента не метод, но – своего рода психотерапия в смешанных палатах для юных созданий и старых сатиров.
Аня, единственная в нашем классе, благодаря таланту и усердию получила золотую медаль, помимо отличного аттестата. Но краснеть в старших классах она не перестала. Работал уже рефлекс, а не само матерное слово. Достаточно было продекламировать: «О ты, багро…» Даже кусочка слова «багровая» хватало, чтобы Аня расцветала – все в классе прекрасно знали, что это часть выражения «багровая залупа», которым Кеша крестил всё кумачовое. Аню он никогда так не называл, и ничего против неё не имел, он просто произносил эти слова и с хохотом наблюдал за Аниной реакцией.
Кеша был талантливый шалопай, который перешёл в наш класс в девятом, когда класс официально стал математическим. С математикой у него было неплохо, с физикой хуже. Учился он неровно, любил играть на гитаре и, ржать как лошадь на собственные шутки, типа «О ты, багро…!» Обычно он выкрикивал слово багровая и тихо шептал остальное. Но рано или поздно произошёл сбой: он прошептал «багровая» и взревел «залупа»! Пожилая и очень чопорная, вечно в чёрном, биологичка Милена Морисовна, просто озверела:
– Мальчик! – такое обращение говорило о её гневе. – Ты в своём уме? Выйди вон из класса!
– Конечно я выйду, но цвет от этого не изменится, – ответил Кеша.
Аню чуть апоплексический удар не хватил.
С биологией у нас были связаны несколько смешных случаев. Один из них – в седьмом классе, когда мы изучали зоологию. Тему «Размножение лягушек» вызвали отвечать Майю. Девушка она была физически хорошо развитая, а благодаря книгам папы-гинеколога, которые Миша приносил в школу, прекрасно разбиралась в хирургических случаях дефлорации. Но о лягушках знала лишь то немногое, что почерпнула в «Дюймовочке». Тем не менее, благодаря общим знаниям о сексе она решила выкрутится, полагая что оплодотворение у лягушек внутреннее, как у людей. Она вышла к доске и заявила:
– Даже лягушки любят секс.
И класс, и Милена Морисовна немедленно насторожились.
– Ты, Майя хочешь сказать, что земноводным присуще половое размножение?
– Да, – подтвердила Майя, – потому что среди них есть мужчины и женщины.
– Самки и самцы, – поправила учительница.
– Да. У самок есть дырка, а самцов есть член…
Милена Морисовна по-прежнему пыталась подсказывать. Видимо, слово яйцевод. Она сказала:
– Яйце…
– Да, – поддержала Майя, – член с яйцами.
– Девочка, у тебя какие-то извращённые представления!
– Да какие там извращения, – возмутилась Майя. – У лягушек даже заднего прохода нет для извращений. Одна дырка, и ОН туда СУЁТ!
Для убедительности она сложила левый кулак в трубочку и правым указательным пальцем изобразила международный знак совокупления. Мы помирали от смеха.
– Садись, девочка, два!
– Вы просто секс не любите, а лягушки – любят! – огрызнулась неудачница.
У Милены Морисовны была старенькая мама, которая однажды скончалась. Весь наш класс во главе с Верой Арамовной пошёл на панихиду выражать соболезнование. По обычаям наших краёв гроб стоял на низкой тахте, покрытой ковром, а вокруг него, вдоль стен, сидели близкие и пожилые. Посетители вереницей описывали петлю вокруг гроба с покойницей, и в зависимости от своей близости пожимали руку или целовали Милену Морисовну, а затем выходили на балкон или на улицу. Каждому из нас было как-то некомфортно идти первым, никто ясно не представлял, что именно надо делать в случае близко знакомого педагога, и ребята выталкивали друг друга на это место, чтобы просто повторить за ведущим ритуал. Когда мы уже вступили в комнату, на прямую вдоль гроба, Жорика вытолкнули идти первым, и отступать ему уже было некуда. Сейчас после стольких похорон, мне это видится такой простой процедурой, но в те годы, неискушённый в публичных церемониях Жорик мучился, жать руку или целовать, и никак не мог определить степень близости. И тогда он нашёл компромисс: целовать, но не в щёку, а в лоб. Но огромная чёлка закрывала высокий лоб педагога. И Жорик пошёл ва-банк: он по касательной ребром ладони нанёс удар по чёлке, сместив её в сторону, и влепил женщине поцелуй в лоб. Ну, а за ним – все мы. Милена Морисовна остолбенела: каждый дал ей по башке, а затем поцеловал. Она была тронута, а мы еле дотерпели до выхода из комнаты с гробом и разразились спасительным истерическим смехом…
Со Светланой, Юлей и ещё одной девочкой Олей Андреевой, которая пришла к нам в классе восьмом, мы ходили в исторический кружок. Я с детства обожал исторические сюжеты. Несколько лет мы помогали склеивать пифос. Его привезла с Чёрного моря наша учительница по истории, Майя Николаевна Телия. Несмотря на мегрельскую фамилию, типаж у неё скорее был славянский – в свою маму, и муж у неё был славянский – наш учитель географии – Василий Степанович Крепко. Они были дружные ребята, если так можно сказать про учителей, моложавые, энтузиасты своей работы, но увы, бездетные. И оба лелеяли свой кружок. Я имею ввиду исторический кружок. Его правильно было называть кабинетом или даже музеем. Позже он и стал таковым. Всё однако начиналось с очень красивых стендов и плакатов, сделанных совместно с художниками из кружка Дагмары Леоновны. А пифос попал к нам так. Майя с Васей поехали на подводные раскопки в Крым. Как раз из-под воды извлекли какую-то огромную амфору, которая на берегу на глазах археологов распалась на тысячу кусков. Супруги догадались, получить в подарок этот «хлам» и бережно привезли его в школу. Решение было верным: за несколько лет юные следопыты и детективы, работая как муравьи, сложили большие куски пифоса, а потом и весь сосуд. Редкая школа имеет сосуд такой древности (две тысячи лет до нашей эры). Но не это продвинуло музей. В семидесятые годы стало популярным восстанавливать историю страны, точнее, прошлое её забытых воинов. Наши исследователи откапывали маршруты революционных армий и наших земляков – партизан в Европе.
Я, например, написал доклад по воспоминаниям деда Давида. Штурм Зимнего, в его видении, как обычно, удивительно напоминал фильмы – хронику, а вот о меньшевистском восстании в Грузии мне нужны были документы. Я не придумал ничего лучшего, как пойти в библиотеку института марксизма и заказать подшивку газет о восстании. Библиотекаршу прошиб холодный пот. Одни слова об удачном антисоветском мятеже грозили Колымой, а тут – документы… Вызвали важного дяденьку, который поинтересовался, не аспирант ли я исторического факультета? Но я честно ответил, что я ученик восьмого класса и пишу доклад по воспоминаниям дедушки.
– Ну, и пишите, молодой человек! – вежливо сказал он. – Что бы дедушка ни рассказал, это всего лишь его воспоминания, иногда верные, а иногда – нет. А в меньшевистских газетах – сплошная ложь, точно знаю.
«Сам, наверное, издавал», – подумал я, и с тех пор стал недоверчиво относится к политический прессе.
Я ещё расскажу, как мы послали на всесоюзный конкурс стенды о захвате Закавказья Одиннадцатой Красной армией, и о грузинских партизанах в Италии. И победили. Но на слёт в Ленинград наших кружковцев – Светлану, Юлю, Олю и меня не взяли. Решили, что наградят и без нас. Райком партии за три-четыре года поумнел и не стал к детям из русской школы добавлять грузинских детей. Нас просто отсекли. Майя и Вася, конечно, поехали, побряцали значками и вымпелами, но по совести решили, что детям как-то надо компенсировать это позорное райкомовское поведение. Майя повезла девочек летом на Северный Кавказ, в горы, а меня летом в городе не было – я жил в пионерлагере. Но осенью я получил свою компенсацию.
В школу для секретаря комитета комсомола прислали бесплатную путёвку на путешествие по городам-героям: Киев, Минск, Брест и Москва. На десять-двенадцать дней. В то время секретарём у нас была девочка из религиозной семьи грузинских евреев.
– Как? – сказали они, – Две недели без кошерной пищи – это большой грех, даже для юного коммуниста, – и не пустили дочку.
Тут-то и образовалась вакансия, которой немедленно воспользовалась Майя Николаевна. Она обратилась в райком.
– Как? – сказали в райкоме партии, – Он же еврей!
– А кто по-вашему, девочка-секретарь с грузинской фамилией?
– Но ваш кандидат пропустит две недели занятий!
– А ваш секретарь пропустил бы меньше? – контратаковала Майя.
Словом, ей уступили, и в толпе таких же счастливцев судьбы я покатил в путешествие под романтичный стук колёс поезда.
В путешествии по городам-героям была большая прелесть. Как ни странно, секретарей комитета комсомола в группе я, вообще, не помню. Все были простые ребята и девочки, попавшие на тур, потому что родители просто купили им путёвки, а мне досталась бесплатная, изначально предназначенная вовсе не мне. Опять народ партию вокруг пальца обвёл!
Мы увидели много интересного и исторического. Мне очень нравилось. Ведь одно дело, то что тебе трубят рупоры пропаганды, а другое – то, что ты видишь своими глазами, слышишь от свидетелей. Не обошлось без накладок.
Киев был красивый, зелёный, с широким Днепром и множеством старинных реликвий. В Киеве нам показали танк на постаменте.
– Это первый танк, ворвавшийся в Киев, – неясно выразился экскурсовод.
Естественно, все поинтересовались:
– Немецкий?
– Осторожно шутите, ребята, а то попадёте в самое высокое здание в мире, из которого Сибирь увидеть можно, – вежливо предупредил он.
Минск показался серым и скучным. Дни, правда, были дождливыми. Там я получил интересный литературный урок. Экскурсовод рассказывал про успешный теракт на гаулейтера Кубе: «Ровно в полночь раздался взрыв мины, подложенной в спальне немецкого наместника, и части его тела разбросало по комнате».
Тут же несколько человек спросило, остался ли жив наместник…
Сам Брест я не помню. Помню только цитадель. Поразительное упорство и мужество! А в это время (не во время войны, а во время осмотра), грузинский парнишка из нашего купе остался в поезде, ссылаясь на недомогание. Однако это была запланированная акция. Папа дал ему денег, чтобы стать мужчиной, и он решил, что лучшее и наиболее героическое для того место – Брест. Первая же девица на вокзале, которой он предложил двести рублей (бешеные для того времени деньги за платный секс), так отодрала несчастного, что он по-настоящему занемог и в Москве ещё прихрамывал, как уцелевший после обороны защитник крепости. Правда, и его цитадель пала…
Москва. Я впервые был в столице, но встретился не с папой, а с Лениным. Я имею ввиду не папу Римского, а своего, скрывавшегося где-то поблизости. Но об этом я тогда ничего не ведал, а Ленина в мавзолей мы пошли смотреть без очереди. Не знаю, как это получилось, кажется нас перепутали с итальянцами, так же непонятно и темпераментно кричащими и жестикулирующими. Стоять в бесконечной очереди, чтобы посмотреть на маленькую, похожую на муляж кукольную голову вождя в красноватом освещение – не имело бы никакого смысла. По-моему, такой показ только развенчивает предполагаемое величие. Но Кремль мне понравился. Это уже был не кукольный домик для карлика…
С Альмой, а точнее с семьёй Зурабовых у меня связано такое приключение. После поездки я пришёл в гости к Пальме потрепаться о впечатлениях и вдруг два толстых милиционера притащили её отцу два ящика, наполненных… конфискованным оружием.
– Вот, выберите, что вам нравится, пока всё бесхозное, а мы потом оставшееся заберём и опишем.
– Ладно, – сказал полковник Зурабов и пошёл в ванную.
– Сварить кофе? – спросила Пальма и пошла на кухню.
И я понял, что это редкий шанс. Я взял чёрный полированный Вальтер, удобно лёгший в мою ладонь, и спокойным движением опустил его в карман брюк, а потом пошёл на кухню наблюдать, чтобы пенка не убежала. Много лет потом это оружие хранилось у меня дома, замурованное в кухонной стене. Хорошо, что так и никогда не понадобилось.
С Альмой связано ещё одно приключение. На этот раз не моё, а её. Как-то раз, когда в классе дежурили двое Вовок, они попросли Альму им помочь, точнее – постеречь классный инвентарь, пока они сходят в буфет или покурят. Она, разумеется, согласилась и задержалась в классе. Все одноклассники ушли, а потом Вовки вернулись. Они заперли дверь изнутри, зажали Альму с двух сторон за партой, и… “разврат начался”. Нет, никакого секса не было, но домой они до вечера не ушли, пока родители не кинулись искать свою дочку. Инцидент, конечно, замяли, но нервы всем он порядочно попортил.
Про Машу и Иру. Обе они сразу же поступили в институт. Маша там быстро влюбилась и вышла замуж. Муж – наш ровесник, славный парень, влился в компанию, собиравшуюся у Жанны дома, как в клубе. Но странно, то ли в институте, то ли вскоре после его окончания, они развелись, и Маша осталась с дочкой, но нашла огромного толстого регбиста, который ударял вначале за Таней, потом за Жанной, а потом остановился на Маше. Он прожил с ней счастливую, но короткую жизнь. Сердце подвело его. У Маши – три дочери.
У Иры мы гуляли на дне рождения незадолго до окончания школы. Фрукты и клубнику с взбитыми сливками подали на ещё полный стол. Эли попробовал есть её с жаренной курицей и стал очень расхваливать. За ним потянулись остальные. Всё больше голосов пело дифирамбы новому блюду. Я был последний, кто ещё не отведал его. Наконец все глаза уставились на меня: «Давай, быстрей уже пробуй!» Я попробовал и скривился: жаренная курица со специями в сочетании с сахаром – вот гадость! Раскаты хохота сопровождали мою гримасу. Больше всех заливался Эли – такую пирамиду построил!
А Ира поступила на факультет сыро-молочной продукции. Невероятно простое и жизненное решение. Похудела, похорошела и объездила полмира. Катается как сыр в масле. Муж, двое дочек – обе живут в Германии…
Не могу обойти вниманием Борю Бичикашвили. Очень спокойного и приятного мне парня. Он пришёл к нам в класс, который стал математическим классом, вместе с Кешей. Оба они учились в другой, более слабой школе, но оба хорошо прижились у нас. В десятом классе как-то до уроков Вера Арамовна объявила:
– В городе ночью произошло сильное наводнение. Старый район Пески затоплен, есть жертвы. Что б вы не смели туда после уроков идти! Мы с Борей переглянулись и кивнули друг другу: оба заметили логическую ошибку – «после уроков»! Мы дождались перемены, выскользнули из школы и через полчаса уже стояли на берегу озера в середине которого торчали крыши затопленных домов. Людей с крыш уже сняли, и несколько моторок неторопливо крутились вокруг, высматривая, нет ли больше пострадавших? Мальчишки на плоскодонках предлагали покатать задёшево, но с милицейского катера им уже грозили. Словом, картина бедствия была «идиллической»: никаких распухших трупов, никаких мародёров с аквалангами. Мы с Борей постояли минут десять для приличия, как на панихиде, и припустили обратно. Нам даже ребята не очень поверили, что мы за время одного урока успели побывать в зоне стихийного бедствия и вернуться как ни в чём ни бывало в класс. Но мы и не настаивали…
От Бори всегда веяло каким-то философским спокойствием. Он самым первым из нас поступил в институт киноинженеров в Ленинграде – из республик туда принимали национальные кадры за месяц до экзаменов в большинстве ВУЗов страны. Но вкусное ленинградское пиво сослужило плохую службу Боре. По-прежнему флегматично, он вначале научился пить по шестнадцать кружек пива и выписывать их, не вставая из-за стола, потом отчислился и наконец вернулся с беременной женой на десять лет старше его. Кеша был вне себя. Он сказал:
– Боря, пойми, когда ты вырастешь – она состарится.
Но Боря был как всегда спокоен и невозмутим.
Половину выпускного мы провели без Бори – на второй день, вместо банкета на Мишиной даче он отправился в Ленинград, поступать в институт киноинженеров. Но первый торжественный вечер Боря был с нами.
В актовом зале школы собрались нарядные выпускники, их родители и учителя. Мой таинственный невидимый папа прислал мне подарок – чёрный костюм – мой первый костюм за все школьные годы, в котором я чувствовал себя резко повзрослевшим. Ещё и кучу комплиментов от девчонок нахватал.
Нам всем подарили на память по книге, и, помня лагерную традицию собирать на пионерском галстуке пожелания, я тут же превратил свою политически корректную книгу в памятный альбом. Весь вечер мы делали друг другу «любовные записи» в эти импровизированные альбомы. «Не забывай, не забывай, не забывай!» – шепчут мне разными почерками страницы моей потёртой памятной книги. Я и не забываю…
А через месяц начались вступительные экзамены.
Nick Neim's Stories 