Часть Первая – Там (Восточное Полушарие)
ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ ЧЕТВЁРТАЯ – ФИЗФАК. ПЕРВЫЙ КУРС. СОБЫТИЯ
В первую неделю сентября к нам между лекциями пришли старшекурсники – они искали «таланты» – спортсменов, художников, музыкантов – для соревнований, самодеятельности и… нового для меня явления жизни «Дня Физика». Это был такой студенческий праздник. Точнее, что значит «был»? Его организовывали сами. А то, что делалось своими силами в Союзе считалось чем-то «не вполне законным» и выглядело как свобода. Разумеется, диссидентство допускалось лишь на уровне юмора, который был каплей на фоне моря организованных акций поддержки своего правительства или протестов иностранному. Например, против Израиля и эмиграции: «А сейчас перед вами выступит группа дрессированных евреев под управлением генерала Драгунского!»
Годом раньше старшекурсники побывали в Москве на известном празднике физиков МГУ – дне Архимеда. Очарованные столичной студенческой свободой слова, они решили организовать что-то подобное в ТГУ. «Что ты умеешь?» – спросили меня. «Играть в КВН», – ответил я, припоминая свои лагерные уроки юмора. И – понеслось. Целых десять лет я варился в этом юмористическом соку – пять студенческих лет и пять лет после окончания университета. Я писал юмористические репризы, рассказы, пьесы, издавал стенную газету, играл в спектаклях, сочинял и пел песни. Это был праздник души. Но, замечу честно, что время и усилия, израсходованные на юмор, могли бы быть потрачены в другой сфере, например, профессиональной или научной.
Сашу ни к юмору, ни к самодеятельности не тянуло. Зато он с лихвой окупал сэкономленное время, тратя его на свою любимую математику. А хобби… Хобби у него тоже появилось. Звалось оно Соня.
В первый же день студенческой жизни Саша заявился ко мне после лекций, а визиты его ко мне домой были редкостью. Он и так стеснялся ходить в гости, да ещё и следователь на улице как-то раз устроил ему допрос: а где их папа, присылает ли деньги, звонит (а телефона у нас не было), как общается с семьёй? Этого ему хватило надолго… Поэтому я обычно звонил Саше, мы встречались и гуляли по улицам старого города, обсуждая жизнь. Но этот раз был особенный, позвонить было некуда, а Саше не терпелось поделиться важной новостью.
– Какие лекции у вас были? – спросил я.
– Всякие, но я сел поближе к одной девушке.
– Какой девушке?
– Ну, такой… высокой и… очаровательной, как в «Ещё раз про любовь».
Саше очень нравился этот фильм, а особенно его начало, в котором некрасивый, но умный герой, учёный, энергично знакомится с броской и недоступной с виду женщиной. Видимо, Саша отождествлял себя с героем, во всяком случае, смотрел он этот фильм неоднократно, хотя любителем мелодрамы не был.
Так, неожиданно для себя, первого сентября 1969 года я стал не просто студентом первого курса физического факультета, но и начальником штаба захвата внимания Сони, а Саша, разумеется, главнокомандующим. Честно сказать, никакие советы ему не требовались. Он сам разрабатывал операции и лишь обкатывал их, детально обсуждая со мной.
Одна из первых операций называлась “Опера”. Саша задумал пригласить Соню в оперный театр. Но, как говорится, “границу легче всего переходить в толпе”, и Саша решил создать если не толпу, то хотя бы группу поддержки. Её образовали мы с Эли.
Думаю, что для всех, это было первое самостоятельное посещение оперы. Разумеется, все школьники бывали в оперном театре во время обязательных походов на воскресные дневные спектакли по школьному абонементу. Я помню, что как-то водил сестричку на балет “Спящая красавца”, Чайковского, скрещённый с “Красной шапочкой” местного производства. Новаторство, на “красную” тематику, видимо, одобрялось. Но увы, в оркестровой яме параллельно с работой отмечали день рождения первой скрипки и выпивали по ходу действия.
В результате, только было волк собрался проглотить бабушку, раздались начальные такты выхода охотников. Естественно, охотники выскочили на сцену и, несмотря на жалобные пируэты волка, пристрелили его. “Идиоты!” – выкрикнул волк и издох. Дети были в восторге от такой неожиданной трактовки сказки Перро. Да и взрослые повеселились.
Эли бывал в опере много раз, его старший брат был дирижёром, а Сашу нередко водила мама – педагог музыкального училища. Но, самостоятельно как взрослые, никто из нас там ещё не показывался. По торжественному случаю я впервые надел галстук-бабочку. Мне это и сейчас нравится.
Хорошо помню, что шла опера “Риголетто” с Зурабом Анджапаридзе в роли шута. Саша сказал своей группе поддержке: “Когда будут похищать Джильду и выключат свет, я её поцелую”. Разумеется, Соню, а не Джильду.
Мы с Эли сидели, не отрывая глаз от сцены, а Саша – от Сони. Но как только пригасили свет, всё наше внимание переключилось на пару перед нами. Вдруг на сцене раздался сильный деревянный стук. Это похитители случайно уронили на пол мешок, в котором вместо Джильды лежала деревянная доска.
Хохот сотряс стены оперного театра. Хохотали все: зрители, музыканты, певцы. А среди них и наша четвёрка. Какие уж тут поцелуи! Их пришлось отложить. Но оперу мы все полюбили.
Больше всего в первом семестре я запомнил День Физика. К его торжественному открытию я подготовил телеграммы:
“Несусь к празднику. Курочка ряба.”
“Изменившимся лицом бежим пруду. Неприглашённые студенты Кембриджа.”
“Радуемся и смеёмся над вами. Сотрудники ресторана “Мтацминда”.
Огромная толпа студентов и прохожих, собравшаяся перед входом во второй корпус старого университета, приветствовала организаторов и гостей весёлого праздника. Даже мои незатейливые шутки, сказанные на весь проспект – были чем-то необычным для того, всё ещё пуганного, времени.
Мы с огромным воодушевлением встречали делегации МГУ, МИФИ, МФТИ – наших лидеров в физике и отдыхе. Сколько шуток и песен они завезли в наш город! Отчего, думаете, у нас на физфаке возник студенческий театр миниатюр, или отчего я стал играть на гитаре?!
Но даже простое общение студентов разных культур очень ценно. Вечером, встретив первых гостей в аэропорту, мы братаемся с ними, угощая горячим грузинским хлебом из глиняной печи, любительской колбасой и дешёвым вином. А они, найдя благодатных слушателей, поют взахлёб Кукина, Клячкина, Окуджаву, Высоцкого. Воистину, “Гаудеамус игитур!”
Один из московских гостей, Виктор, просит новых грузинских друзей: – А теперь вы спойте, – и звучит национальное многоголосье – швидкаца.
– Вы, что – хор? – изумляется Виктор.
– Да нет, это семейные застольные традиции, – объясняет Гоги.
– Счастливые люди! У вас в фильмах поют то же, что за столом; а у нас – за столом – то, что в фильмах! Гоги, а можешь настоящий грузинский тост произнести, я запомнить хочу.
Гоги согласно кивает, и ненадолго задумывается.
– Вот, в честь гостя. Я хочу, чтоб ты умер! – все смолкают от неожиданности. – И чтобы тебя похоронили в гробу из столетнего дуба, который мы с тобой завтра посадим.
Фурор! Вопли, аплодисменты, объятия. Застолье продолжается. А через некоторое время, когда степень опьянения возрастает, вваливается ещё одна делегация, а тут – «день победы»! И Виктор орёт:
– Я в-вам с-сейчас такой замечательный тост п-произнес-су! Кто командир?
– Я! – смело отвечает высокий блондин с гитарой.
– С-слушай! Я х-хочу, чтобы ты умер!
Гости понимают по одобрительным улыбкам и подмигиваниям, что это какая-то шутка, а не оскорбление.
– И чтобы т-тебя похоронили в гробу из с-столетнего дуба, к-который мы с тобой завтра с-срубим!
У меня состоялось интересное знакомство. Мы ехали с гостями в автобусе на экскурсию. Я разговорился с бакинской делегацией:
– У меня мама из Баку. Я там бывал в детстве и помню город.
– А у моей мамы здесь живёт подруга по институту, – сказал носатый парень, но я не успел взять у матери её адреса.
“У моей мамы подруга там, у его мамы подруга здесь, это интересно, но никаких выводов пока не сделаешь,” – подумал я и заметил:
– Что за проблема, все тбилисцы знакомы: назови фамилию подруги, и мы прямо здесь в автобусе поспрашиваем.
– Ну, ты загнул, в автобусе! Эти физики думают, что всё в природе детерминировано!
– Что значит “эти физики”? А ты кто?
– Мы с Димой – филологи, но из команды КВН города Баку, и нас взяли для усиления физфаковского юмора. Что касается фамилии… её девичью фамилию мало кто будет знать, но по фамилии мужа, действительно, в справочном бюро адрес можно узнать.
При слове “филолог” сердце моё ёкнуло, так как и муж, и сын тёти Ады – маминой бакинской подруги были филологами и журналистами.
– А фамилию мужа ты знаешь?
– Конечно! Нейман!
– Тогда и спрашивать не придётся, я прекрасно знаю её адрес. Но не только это. Я знаю, как тебя зовут. Ты ведь Берти?
Тут пришло время поразиться бакинцам, потом что обычно их друга все звали Берт, хотя по паспорту он был Берти.
– А ты…
– Ник!
– Ха-ха-ха! “Ника с отклытым лотом”.
– Да, это я!
Я хорошо знал эту фразу двухлетнего Берти, который увидал двухмесячного Ника широко зевающего в коляске. Мы обнялись.
С тех пор прошло уже около сорока лет, а Берти по-прежнему, мой лучший бакинский друг, хотя живёт он в Израиле, а я – в Штатах.
Первый семестр прошёл в трудах по изучению высшей математики, с которой в нашем математическом классе мы не сталкивались. А жаль. Переход к высшей школе прошёл бы легче. Я первое время даже считал, что слишком рано поступил в университет, так непривычны мне были все эти эпсилон-дельта рассуждения. Но прелесть университета состояла в том, что он исподволь учил нас многому.
Доцент Пандеков: “Кто скажет, кто такой Улисс, получит “автомат”.
Все очень хотят получить автоматический зачёт по матанализу, но молчат, только супер-начитанный Эли выкрикивает: “Это же Одиссей!”
Пандеков, явно не ожидавший встретить знатока греческой культуры в аудитории, находит остроумный выход: “Молодец! Получишь автомат на военной кафедре, а не сдашь высшую математику – в армии выдадут!”
Все смеются, но заодно запоминают Улисса, и кто-то даже Джеймса Джойса прочтёт…
Кроме мимолётных встреч с культурой у нас – регулярные лекции и семинары по истории. Правда, истории КПСС. Но даже в изучении этого противоречивого политического предмета есть своя прелесть, ведь от нас требуют чтения первоисточников. И мы, по крайней мере, самые упорные и настойчивые, ходим на кафедру истории КПСС и роемся в книгах, иногда – старых и недостаточно отредактированных цензорами, и по крупицам открываем для себя правду. И то, что большевики, оказывается, это название меньшинства, и секретное письмо Ленина съезду в полном объёме, и одинаковые даты смерти у целых групп коммунистов.
Лекции – совместно с филологами. Это и много красивых девушек, и другое видение мира. Как здорово!
Преподавала нам всем Бежанова – коренастая женщина средних лет с обесцвеченными усами и мужской неуёмной энергией. Маузера ей явно недоставало. С первых же семинаров между нами возникли силы отталкивания: она врала, как и положено истинному коммунисту, а я, как мог, стоял за правду, нарытую в старых книгах. И наше тайное противостояние привело к тому, что я на первом же курсе лишился отличного диплома. Произошло это так.
В университете полагалось хоть немного познакомиться с историей физики. Неплохая задумка. Советской физики. Тоже – годится! Но в курикулум предмет не входил, преподавателям не платили, и выделяли лишь пару семинаров за счёт курса партистории. Бежанова объявила:
– Подготовьте доклады о выдающихся советских физиках. Каждый сделает короткое сообщение, а друзья покритикуют.
У меня немедленно возник план. Так как государственная политика СССР в связи с войной в Израиле была антисемитской, а народное мнение в Грузии, привыкшей бороться с завоевателями, наоборот, поддерживало маленькую нацию в противостоянии многократно превосходящим силам врагов-соседей, то доклады о выдающихся физиках-евреях звучали бы своеобразным протестом официальной брежневской политике.
В старших классах я подсобрал неплохую библиотеку научно-популярной литературы, в том числе, биографий разных учёных. Среди знаменитых советских физиков совершенно явно выделялись евреи. И я предложил друзьям по группе – книги и материалы для докладов о знаменитых советских физиках-евреях. Все, кроме Олега, которого не приняли в МФТИ, согласились. Он не то чтобы робел или был против, но решил, как житель Грузии, рассказать о хорошем грузинском физике, фамилию которого никто из студентов-физиков даже не слышал.
И что же? Идёт семинар, все докладывают, но как-то неярко – в основном труды и открытия. А другие хвалят выступавших – тоже стандартно, по-комсомольски. И тут дело доходит до “папы Иоффе”, так сказать, отца советской школы физиков-экспериментаторов. И опять – достижения и похвала за сообщение. И тут меня прорвало. Я взял слово и, несмотря на то, что докладывала моя подруга Этька Гринберг, самая первая из всех моих друзей эмигрировавшая из страны, сказал:
– Рассказать так об Абраме Фёдоровиче – это словно не рассказать вовсе. Какой он был человек? Крайне вежливый и скромный, не позволявший себе никаких насмешек или иронии по отношению к гораздо менее титулованным коллегам и даже студентам. А скольких физиков он спас от репрессий, бесстрашно обращаясь к самом Сталину! Это ли не гражданское мужество?!
В аудитории стояла мёртвая тишина.
– Что ж, – сказала Бежанова, – прекрасное дополнение к портрету учёного. Но я бы вам посоветовала, Нейман, брать пример с Абрама Фёдоровича и держаться скромнее по отношению к коллегам.
Но меня как будто муха укусила. Я уже не мог остановиться:
– А я беру пример с Ленина, который ради принципов даже со своим учителем Плехановым разорвал отношения!
Крыть Бежановой было нечем:
– Принципиальность – это важное оружие партии. Думаю, все в этом неоднократно убедятся.
Слова её оказались провидческими. Летом на экзамене по истории КПСС я почувствовал это на собственной шкуре. Не успел я вытащить билет и сесть за парту обдумывать ответ, как Бежанова вызвала меня отвечать без подготовки. Это было против правил, и у моего приятеля Залесского за соседней партой аж челюсть отвисла. Но я спорить не стал – билет был хороший.
– Так, – сказала Бежанова – первый вопрос: “Разоблачение культа личности на XX Съезде партии”. На такой вопрос любой школьник ответит, а вы Нейман с вашей эрудицией и знанием первоисточников – и подавно. Считаем, что вы ответили его на пять.
Залесский побледнел как будто его самого разоблачили. Бежанова продолжила:
– Второй вопрос: “Победоносное шествие Советской Армии от Москвы до Берлина.” Возьмите указку, Нейман, и покажите победоносную траекторию на карте.
“Вот, сука, у физиков терминов набралась! Ну, помирать, так с музыкой,” – решил я и провёл синусоиду – вначале один горб, а потом одну впадину, соединив Москву с Берлином.
– В принципе верно, но по существу – нет, – заметила педагог.
Она забрала у меня указку и провела свою синусоиду – вначале одну впадину, а потом один горб, соединив две столицы.
Залесский позеленел, его мутило.
– За второй вопрос два, а в среднем… три балла. Вполне удовлетворительно.
– Поставьте мне лучше двойку, – сказал я, так как три балла в дипломе сразу лишали права на диплом с отличием, а двойку можно было пересдавать.
– Но это было бы нечестно: с культом личности у нас же не возникло разногласий. А мы ведь с вами люди принципиальные, не правда ли?
Мне очень хотелось добавить “Лаврентий Павлович”, но Залесского и без того вывернуло.
К первому студенческому лету я подошёл с невиданными для себя результатами: я познал духовную свободу студенческой жизни, стал писать юмористические рассказы и миниатюры, играть на гитаре, сочинять песни, освоил-таки высшую математику, пережил принципиальность настоящих коммунистов ценой малой крови – своим красным (отличным) дипломом и, наконец, я как и Саша, влюбился.
Произошло это так. День рождения Сони оказался в начале лета. Разумеется, Саша, благодаря своей настойчивости, разогнал всех Сониных кавалеров и был её главным гостем. А вместе с ним и я. А со мной – Эли. А также их однокурсники с мехмата – мои старые приятели по математической олимпиаде в Киеве. Но одна гостья, Этери, была одноклассницей из неизвестной нам сабурталинской школы. Я просто проводил её домой после вечера и… началось. Собственно, ничего кроме наших встреч и прогулок не началось. Мы даже не целовались. Каждый раз, когда я пытался обнять Этери, она мягко отстранялась и шептала:
– Погоди, пока не надо. Я ещё не готова.
И я уважительно отступал. Мне и в голову не приходило применить какое-то насилие или дать волю рукам в поискe эрогенных зон, хотя я помнил с пятого класса Танин совет, где надо потрогать, чтобы “никакая женщина не могла отказать”. Этери чмокала меня в щёчку и убегала домой.
Днём я проходил практику в мастерских университета, а по вечерам мы гуляли по улицам, скверам, паркам. Практика шла всего один месяц. На это время я снова включил гены дедушки-мастерового – помогал мастеру точить детали для какого-то эксперимента, пока наконец не сообразил, что он делает револьвер. Тогда я понял, что оружие – это не так уж и сложно и представил себе, что, если понадобилось бы, я смог бы по крайней мере отремонтировать его. Но пользоваться огнестрельным оружием меня по-прежнему не тянуло. Мой “Вальтер” так и томился, замурованный в кухонной стене. Что ж, насилие явно был чуждо моей натуре.
В выходные мы совершали долгие прогулки: я брал с нами “своего ребёнка” – младшую сестрёнку – и мы шли в ботанический сад. Наши отношения c Этери оставались на редкость целомудренными, но она была первой девушкой, подарившей мне настоящий взрослый подарок – пояс из оленьей кожи, покрытой шерстью животного, на котором висел небольшой, но очень острый охотничий нож в кожаных мохнатых ножнах. Убить оленя таким ножом было нельзя, но освежевать или пустить кровь – запросто. Гораздо позже, начитавшись психоаналитических книжек Фрейда я понял, какое послание нёс этот подарок и какую кровь призывал пустить.
Сообщение Этери, что она выходит замуж, было для меня болезненным и непостижимым. Значит у моей девушки существовала какая-то параллельная жизнь с встречами и поцелуями, ведь невозможно выйти замуж по переписке, а тем более, родить своего первенца месяцев через семь после того.
Целую неделю со дня нашей последней встречи я нюхал свою ладонь и ощущал запах Этериных духов, пока наконец не раскусил его истинное происхождение. Это были мамины духи, которыми я за неимением спирта или водки смывал чернила и пасту с рук, перепачканных после ремонта авторучек. Вместе с прозрением пришло исцеление.
Но, видимо, по какому-то, ещё не отрытому в природе закону сохранения, на каждое “положительное” явление приходится своё “отрицательное”. Я начал курить. Я имею ввиду курить регулярно, как взрослый, а не клянчить сигареты. Ещё на первом курсе мы, неожиданно для себя, открыли что школьные гонения на табак и сигареты внезапно оказались в прошлом. Студентам разрешалось курить там, где стояли пепельницы, поэтому после каждой лекции толпа людей собиралась возле них, как дикари на инициацию, огнём и дымом, празднуя своё взросление. Однако, для меня, как и для многих, это была лишь игра. В Грузии, вообще, было принято угощать сигаретами, даже незнакомцев, и стрельнуть сигаретку – покурить было совсем нетрудно. Но никотин делает своё дело, постепенно стрелять хочется всё чаще, и от однокурсников ты переходишь к случайным прохожим. Один из них, как раз летом, после практики и разрыва с Этери, преподал мне жизненный урок.
– Не найдётся ли у вас закурить? – вежливо обратился я к хорошо одетому седому мужчине.
– Да, разумеется, – воскликнул он, пошарил в карманах своего песочного вискозного пиджака и, к моему удивлению, извлёк из них мелочь – тридцать копеек. – Возьмите, молодой человек, я понимаю, у вас нет денег, а курить хочется. Берите, берите, – отклонил он мои протестующие жесты. – Пожертвование бедному гораздо более достойная вещь, чем милостыня попрошайке. Оно помогает, а не развращает.
И меня как будто осенило: если я, взрослый человек, умеющий заработать деньги, то что же я себя веду, словно канючащий ребёнок? После этого я начал сам покупать сигареты и курить “официально”.
Итак, я исцелился от странного романа, закурил и… едва-едва избежал настоящей болезни. В то лето эпидемия холеры захватила юг СССР. Коснулась она и Тбилиси, но случаи были спорадическими, их быстро локализовали и не дали вспыхнуть пожару. Как раз из России вернулись мои одноклассники – Боря Бичикашвили и высокий Вовка. Оба, увы, вылетели из своих ВУЗов. Боря благодаря философскому спокойствию, с которым он научился выпивать по десять-двенадцать кружек пива, а Вовка – наоборот благодаря волнению, в которое повергал факультетских девиц, пока не связался с дочкой декана.
В этой славной компании своих возмужавших в России одноклассников и их покладистых подружек мы пошли в ботанический сад и не придумали ничего лучшего, как завоевать девушек своей шальной храбростью: мы пили воду из речушки, протекавшей в холерном городе. И девицы-таки оценили наш кураж! По очереди.
Позже мы с Борей поражались собственному безрассудству.
“Чем не русская рулетка?” – удивлялся я.
“Ещё какая, – спокойно констатировал Боря, – Светка пять раз от триппера лечилась, а Варька – семь.”
Но, видимо, барабан револьвера, который я вытачивал в университетской мастерской, крутился в моих юношеских пальцах словно был со мной заодно: ни холерой, ни гонореей я так никогда и не заболел.
Nick Neim's Stories 