Часть Первая – Там (Восточное Полушарие)
ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ СЕДЬМАЯ – ФИЗФАК. ВТОРОЙ КУРС. СОБЫТИЯ
Второй курс начался с невиданного в городе события – европейской книжной выставки, которая проходила в обществе по культурным связям на улице Атонели, напротив Александровского парка. Парк был хорошо известен студентам, да и всем тбилисцам. Во времена дедушки Неймана здесь собирались рабочие на митинги протеста. Один такой митинг был обстрелян полицией и описан в моём докладе о воспоминаниях деда.
Во времена моего папы здесь благоухали плантации роз, и военком вылавливал на лавочках парка студентов, не сдавших сессию в срок, как это было с папой. Что-то важное в моё время тоже произойдёт здесь. Не буду забегать вперёд, но позже постараюсь рассказать объективно о том, чего своими глазами не видел.
А пока культурное событие произвело на меня большое впечатление. Я с детства любил книги (и книги с картинками), а художественные издания советской типографии были некачественными и непредставительными. Мы, советские люди, по-прежнему жили отчасти за занавесом. Хоть уже и не за железным.
В течении трёх дней мы с Эли, пропуская занятия, с утра становились в колоссальную очередь. Со второго дня к нам присоединился Антон. Если везло, мы попадали внутрь в первой партии счастливчиков и набрасывались на альбомы с репродукциями, пока голова не начинала трещать от обилия образов, имён, мест и дат. Выходить было опасно, чтобы не попасть в очередь снова. Мы, мучаясь от голода, глядели в окна или тихо шептались в коридоре, пока глаза отдыхали, и бросались в новый раунд просмотра. Некоторые книги были такими большими, что раскрытыми их держало на коленях шесть человек. Меня особенно поражал сюрреализм с его фантастическим видением мира. А некоторых имён, типа Шиле и Климта, мы вообще в жизни не слыхали.
Почему я вспомнил об этой выставке книг? Не знаю, но уверен, что она каким-то образом сформировала меня, не говоря уж о том, что обучила многому. Думаю, что коллекция художественных книг на полках моей домашней библиотеки ведёт начало с тех тёплых сентябрьских дней.
На втором курсе я уже был силён в высшей математике, чтобы добиваться только отличных оценок. С Митридатом Абрамовичем Пандековым мы подружились. Он подмигивал мне и негромко спрашивал:
– Ну, как поживают израильские агрессоры?
– Передают привет греческой хунте, – парировал я, и экзаменационная дуэль начиналась.
– Ставлю 4 без ответа, – объявлял свою начальную ставку Митридат.
– Без ответа согласен на 5, но без радости! – выдвигал я своё предложение.
– Наглец! – с придыханием шептал мне доцент, по отечески ласково улыбаясь. – Будет тебе радость!
Часами я решал трудные задачи. Пандеков даже пообедать отпускал, но удовольствие от игры было обоюдным. Думаю, что бывшему талантливому мальчику из захудалой греческой деревушки Цалка на юге Грузии, знаменитой своим картофелем, не хватало достичь почётной позиции доцента на факультете физики в столице республики. Он тосковал по романтике: Вейерштрасс, Дирихле, Фурье, Гаусс, Коши – какие имена, какие люди! Скрестить интегралы и функции со студентом-единомышленником, уйти хоть ненадолго от рутины советских будней, что ещё оставалось мечтателю? И слово «Отлично» он записывал мне в матрикул как старинный рыцарский вензель с завитушками.
Как-то раз он продекламировал нам, новичкам, романс о студенте:
Раскинулось поле по модулю пять,
Вдали интегралы сияли,
Не смог раз студент производную взять –
Ему в деканате сказали.
“Анализ нельзя на арапа сдавать –
Пандеков тобой недоволен.
Сумей теорему Коши доказать,
Иль будешь с Физфака уволен!”
Он рад доказать, да понятий в нём нет,
В глазах у него помутилось…
Увидел стипендии меркнущий свет –
Упал, сердце в нуль обратилось.
Бедняга, ну, кто бы такое учёл?
В ресницах – дифракции кольца.
И скорбно Пандеков на память прочёл
Главу из трудов Фихтенгольца.
Напрасно ждёт сына старушка-мать –
Науки без жертв не бывает.
А синуса график, опять и опять,
По оси абсцисс пробегает.
В начале осени снова прошёл “День Физика”. Праздник набирал силу. Мы уже знали, как выколачивать деньги из деканата. Человек двадцать, надёжных людей, писало просьбу о материальной помощи. Полученные пособия шли в общий котёл. Билеты на концерт раздавались, а в – кафе (на танцы) продавались. Народ валил, как на Райкина. Добровольной охране порядка приходилось трудно. Их капитан оба года ходил с фингалами. В прошлом под правым, а в этом – под левым глазом.
Для симпозиума физиков-юмористов я накатал сценарий про опыты Галилея. Помню лишь начало:
“Перед нами кривые грязные улочки средневековой Пизы, в которых мы немедленно узнаём современную красавицу-Цалку. Город празднично украшен. На стенах домов – гигантские портреты Леонардо Да Винчи. Сегодня 200 лет эпохе Возрождения.
С утра жена погнала Галилея за продуктами.
– Чеши за хлебом! – сказала она, и Галилей почесал.
– Чеши за маслом! – приказала жена, и Галилей почесал.
Сейчас он чесал за яйцами.”
Последняя шутка была весьма злободневной, так как, помимо очевидного генитального контекста, содержала намёк на большой дефицит – куриные яйца. На праздники мы стояли в очередях за ними часами, до озверения. Недаром очень популярной была загадка: что это – длинный хвост, глаза горят, а яйца маленькие и грязные? Ответ: очередь за яйцами по 90 коп – десяток (самыми дешёвыми).
Но несмотря на трудности в быту, жилось нам весело.
Со второго курса началась военная кафедра. Нашей военной специальностью была дальняя связь или как мы шутили “Связь без брака”. Если занятия по изучению уставов, строевая и радиационная подготовка были туповаты, но ясны, военная специальность для меня была книгой за семью печатями. Сложнейшие схемы… поди догадайся, как они работают. Надо было хотя бы раскусить, как читать их на учебных плакатах. Я над этим работал…
Преподаватели мало чем могли в этом помочь. Я гадал, как же они разбираются в схемах? Все офицеры были людьми аккуратными, исполнительными, но далёкими от радиотехники. Они нередко затруднялись в гораздо более простых вопросах. Вот, например…
Как-то раз на занятиях по радиационной подготовке офицер объясняет:
– При падении термоядерной бомбы в эпицентр, вокруг него образуются три зоны: зона А – тотальных разрушений, зона В – сильных разрушений и зона С – умеренных и слабых разрушений. (Чертит на доске схему) Всё ясно?
Поднимаю руку:
– А что будет, если бомба попадёт в зону В?
Пауза и истерический гогот аудитории.
Но относились ко мне офицеры хорошо: я отлично маршировал и стрелял. Не случайно мне с детства нравились люди в форме…
Осенью произошло поразительное событие. Этька, наша подружка по группе, выпускница математической школы, сообщила, что уезжает в Израиль. Это был первый близко знакомый мне человек, эмигрирующий за кордон. Тогда всем казалось, что эмиграция не простой переезд в другую страну, а переход в “небытие”. С отъезжающими прощались, словно хоронили их. Или себя. Однако в Этькином случае это выглядело весьма обыденно. Она обсуждала какие учебники надо взять с собой, чтобы быстрее прийти в форму после перерыва на обучение иврита. Она хотела переводиться в Технион, один из лучших израильских университетов, и собирала необходимые для этого документы. Обстановка в Грузии настолько отличалась от российской, где людей увольняли с работы, исключали из комсомола и всячески терроризировали при подаче документов на отъезд, что Этьке в комитете комсомола даже рекомендацию для вступления в коммунистическую партию Израиля выдали, разумеется не без участия Гоги.
Устроили проводы – банкет в полупустой квартире Гринбергов.
– Какие славные ребята! Обязательно приезжайте к нам! – сказал Этькин папа.
Его слова оказались пророческими – все присутствующие рано или поздно эмигрировали. Но тогда, думаю, кроме меня никто не хотел ещё уезжать, а я не хотел уехать без своей семьи (а семья, в связи с папиными делами, ехать не могла). Ещё в десятом классе я просил бабушку написать в Красный крест, поискать своих брата и сестру, успевших до войны покинуть Европу, а потом переехать к ним, но она с испугом отнекивалась:
– Что ты, что ты?! Нас всех сразу же арестуют.
А сейчас, всего через пару лет, здоровая и жизнерадостная семья переезжала в другую страну подальше от лживой советской реальности и поближе к своим родственникам. Эти действия казались честными и правильными. Но в одном мы с Этькой не сходились во мнениях: я считал, что встав на путь искреннего выражения мыслей и чувств, глупо придерживаться домостроевских традиций и трястись над собственной девственностью. Чтобы продемонстрировать свою силу воли я даже курить бросил. Но Этька, не находя доводов отказать мне прямо, придумала суеверный приём.
– Хорошо, – сказала она. – Если я встречу машину с номером из всех восьмёрок, это – судьба, и я – твоя.
– А почему из восьмёрок? – недоумевал я.
– Из них состояла татуировка – номер на руке папиного младшего брата, Соломона. Их семья погибла в Освенциме, пока папа сражался на фронте, а Сола перевели в другой лагерь, и следы его затерялись навсегда.
Видимо, это был правильный девичий приём, во всяком случае, я не обижался, хотя понимал, что такого номера может и в природе не существует. Но он существовал, и в будущем меня ждал сюрприз с ним, и тот, кто дочитает книгу – узнает, как через двадцать с лишним лет я познакомился в Америке с Соломоном Гринбергом, который выжил в Бухенвальде, и какую невероятную историю раскопал по татуировке на его руке.
Итак, прошла весёлая золотая осень с её залихватским “Днём Физика”, прошла грустная дождливая осень с проводами Этьки, и наступила очередная зимняя сессия. Её труднопроходимый пик назывался Теоретической механикой. И дело не в том, что предмет был нелёгким. Экзаменатор был трудным. Это был академик Вартан Исаевич, дядя нашего товарища, от которого мы наслушались деталей о причинах студенческих провалов.
Во-первых, Вартан Исаевич был очень принципиальным человеком, а во-вторых, весьма больным. Мучали его камни в жёлчном пузыре, и случись колика на экзамене – академик вырезал по полгруппы. Принципиальность его заключалась в том, что Вартан Исаевич не допускал мысли, что студент может ошибиться в чём-то простом – случайно или от страха, поэтому не слушал никаких объяснений, извинений, а тут же выгонял с экзамена.
Со студентом Виктором Заморским, прыгуном в высоту, очень хорошим легкоатлетом, входящим в национальную сборную республики, произошла такая история. Его предупредили, чтобы, он не вздумал хвалиться своими прыжками перед Вартаном Исаевичем и, вообще, забыл бы на время что такое высота. Виктор и не собирался хвалиться. Он был скромным парнем, выпускником математического интерната и учился совсем неплохо.
Так вот, Виктор выводил уравнение гидродинамики и ему понадобилось расписать объём струи сечением S переместившийся на расстояние h, равное скорости v, умноженной на время t. Без всякой заминки Заморский произнёс:
– Объём жидкости составит произведение площади основания на…
И тут у Виктора произошёл сбой. Видимо, от страха перед грозным академиком и под влиянием внушения, он забыл слово “высота”. Чтобы не снижать темпа изложения, он решил заменить слово на “синоним” и брякнул:
– На образующую.
С кем-нибудь другим, это могло бы вполне пройти, но не с Вартаном Исаевичем. Он немедленно, как будто его оскорбили, взвился:
– Почему вы выбрали прямой цилиндр? А в случае наклонного?
Бедный Виктор, замирая от ужаса, нарисовал наклонный цилиндр, провёл пунктиром его высоту и заскулил:
– Произведению площади основания на… эту… ну, как её… эту…
Академик решил помочь, но из-за своей принципиальности он не мог просто подсказать нужное слово, а пытался навести студента на путь истинный. Он сказал:
– Ну, хорошо. Забудьте о цилиндре. Чему равна площадь треугольника?
– Полупроизведению катетов, – выпалил Виктор как под гипнозом.
В аудитории уже рыдали от смеха.
– Почему прямоугольного?! – истерически взвизгнул академик – Вот! Вот! Вот! – он схватил лист бумаги и начертил остроугольный треугольник. – В общем случае, пожалуйста!
Виктор, в трансе, опустил пунктирную высоту на основание и забубнил:
– Площадь треугольника равна полупроизведению основания на… эту… ну, как её… эту…
У Вартана Исаевича ни осталось никаких сомнений, что над ним издеваются.
– Вон отсюда! – заорал он, держась за правый бок. – Что вы вообще здесь делаете?!
– Физику изучаю, – честно ответил Виктор. – А ещё прыгаю в… эту… ну, как её… в эту…
Вот в подобное обострение жёлчно-каменной болезни я и явился на экзамен. Это был последний день сессии. Вообще-то – не очень разумно, ибо не оставалось больше дней, когда можно было прийти сдавать снова. Но я и не думал о таком исходе. В основном я получал пятёрки, иногда четвёрки, и лишь тройка по истории КПСС была досадным исключением. Бывалые двоечники обрадовались, завидев меня:
– Нейман с нами – мы разделим с ним его удачу!
Я смело вошёл в аудиторию и взял билет. Сел готовится. Отвечала студентка Люся Якубович, известная своей неразборчивостью в связях.
Видимо, она несла ужасную ахинею, и двойки для неё академику показалось много.
– Да я вам кол поставлю! – в бешенстве заорал он.
– Вначале тройку, а потом кол, – игриво предложила Люся.
Академик, не отрывая правой руки от печени, схватился левой рукой за грудь, там, где у него стучало с перебоями сердце, и прошептал:
– Что здесь делает эта ш-ш…?
– Школьница? – подначили двоечники.
– Шлюха! – отрезал бедный учёный.
И тут чёрт меня попутал внести свою лепту:
– Сдаёт, – пояснил я.
– Даёт?! – взвился старый интеллигент. – Вы полагаете, так можно отвечать преподавателю, который вам в отцы годится.
– Сдаёт! Он сказал – сдаёт! – заступились за меня двоечники.
Но было поздно. Через десять минут академик взял мою зачётку и оформил в неё “неуд” (двойку).
– Может не надо так спешить? – сказал я. – Я болел и в первый раз вышел на экзамен, мне полагается хотя бы ещё одна попытка.
– Это всего лишь бумага, – спокойно и равнодушно парировал академик. – Если положена, значит разрешат вторую попытку. Если сумеете – сдадите. Но я в эти “если” не верю. Все так оправдываются.
Двоечники оказались правы – они разделили со мной мою удачу.
Однако история приняла неожиданный оборот: ректор университета, академик Векуа постановил – запретить пересдачи “хвостов” после окончания сессии, а студентов оставлять на второй год. Вывесили огромные списки, кого оставляют. Студенты первого курса наперебой приглашали меня в их группы, я был популярной из-за “Дня Физика” личностью. Но двоечники не теряли надежды. Только двоим, всего лишь с единственной попыткой экзамена – одной девочке и мне – разрешили повторную попытку через неделю.
Эту неделю я учил теоретическую механику не поднимая головы.
Экзамен Вартан Исаевич принимал в кабинете декана и в его присутствии. Не знаю, было ли так принято, или этого хотел ректор для объективности – тучи оставленных жаловались на жёлчные колики академика и требовали принудительного лечения. Но экзамен протекал на редкость спокойно. Академик поставил мне четвёрку, пожал руку и сказал:
– В науке, молодой человек, всегда – сюрпризы. На то она и наука. Я не припомню никого, кто после двойки получил бы у меня четвёрку. Если бы не осадок от вашей первой попытки, ответ мог бы и на пять претендовать. Но это уже не имеет значения. Поздравляю!
Я вернулся домой счастливый, отдыхал, играл на гитаре.
Бабушка, как всегда предпочитавшая тишину и учёбу, устрашила меня:
– Лучше садись заниматься, а то дождёшься – выгонят!
Я не отбрыкивался как обычно: “Ну, что ты такое говоришь? Я же почти отличник!” Я уже понял, что она лучше разбирается в жизни, чем я в теоретической механике.
Теперь, на каникулах меня ждал сюрприз. Я собирался съездить в другой город. Но и ехал я не просто так, а к Берту, точнее, к Берти, на свадьбу, в Баку – всего ночь на поезде, близко, удобно и родственников полно – жильё искать не нужно. Остановился я у своих двоюродных дяди, рыжего и весёлого, и тёти – скульптора ботинок Ленина, родителей Белки-Стрелки. Увы, её заразительного смеха мне недоставало: она училась в музыкальном училище им. Гнесиных вместе с внуком покойного Тильмана – Осей, который даже ударял за ней, но случилось непредвиденное.
В квартире раздался телефонный звонок. Звонила Белка из Москвы. Мама-скульптор как раз была днём дома.
– Вышла замуж? – с удивлением спросила она. – Вот просто взяла и вышла? Ну… желаю тебе счастья!
Я был поражён простотой решения вопроса, но, видимо не я один. Белкина мама набрала телефон мужа.
– Он скоро вернётся с обеда, – сказала сотрудница.
– Когда он придёт, скажите ему, что Белка звонила из Москвы и сообщила, что вышла замуж.
Минут, через десять я был свидетелем воплей из телефонной трубки:
– Одна идиотка замуж выходит, как на прогулку, другая сообщает об этом первой попавшейся собеседнице, а в итоге я – посмешище на весь институт, да чего уж там, на весь город!
Может я и не всецело разделял взгляды дядьки, но хорошо его понимал.
С маленьким братишкой, тоже музыкантом, скрипачом, мы пошли на концерт классической музыки в филармонию – новое бетонное здание, которым гордился весь город. Я запомнил две вещи – слёзы в два ручья из его глаз и шёпот:
– Ник, ты слышишь, это Вивальди!
Но меня заворожила другая картина – красавица-девушка с золотисто-рыжими волосами и в зелёном вязаном платье. Я немедленно влюбился и не сводил с неё взгляда. И только присутствие молодого человека рядом с ней омрачало мои фантазии. Она заметила моё настойчивое внимание, пару раз оглядывалась и дёргала плечом. А на следующий день, с вином и цветами, я пошёл навещать одну из маминых двоюродных сестёр. Дверь мне отворила вчерашняя красавица, тут же захлопнула перед моим носом и завизжала:
– Мамочка, он меня разыскал!
Каково же было её удивление, когда нахмуренная мама отворила дверь и… заключила в объятия “дорогого Ника”. Моя вчерашняя красавица оказалась моей троюродной сестрой, а её кавалер – моим троюродным братом, о чём я до сих пор вспоминаю с удовольствием, но и с лёгкой грустью.
И наконец – свадьба – основная цель моей поездки. Всё было красиво и радостно. Молодожёны – счастливые и ликующие – вся жизнь, полная счастья, впереди. Я радовался, выступал, произносил тосты, прилично выпил и даже пытался закурить, нарушив своё решение.
А наутро я проснулся куря, с сигаретой в зубах. Как? Понятия не имею! С тех пор я курил лет восемнадцать, без всяких попыток бросить, пока жизнь сама не нашла интересный способ меня остановить. Но об этом – в своё время.
Второй семестр прошёл спокойно. Весна была тёплая, мы часто ходили за город в выходные, я посещал секцию борьбы – боевого самбо, чтобы стать сильнее и ловчее, учил дифуры, соревнуясь с другом Денисом, учил физику, чтобы создать лучший в мире конспект для учеников. В Доме чая, напротив физфака, и в кафе “Франция”, напротив военной кафедры, откуда нередко сбегал под видом болей в животе, я писал юмористические рассказы. С каждым из заведений у меня связана памятная история.
В Доме чая подавали очень вкусный чай. Никто не сомневался, что всё дело было в древних секретах заваривания напитка, тем более, что длиннющие инструкции процесса висели на чёрных мраморных стенах заведения. Чай на серебряных подносах в высоких чайниках выносили из-за кулис, где происходило таинство заваривания. Как-то раз чай нам долго не подавали, видимо, заваривали по-особенному. И я решил поторопить сотрудниц. Просто взять и войти туда, куда мы обычно носа не совали. Из-за двери донеслось: “Дадите наконец кипяток? Сколько ждать можно?” – и моим глазам открылась картина – толстая женщина в белом халате крутила рукоятку крана, из которого раздавалось лишь шипение и вдруг струя пара хлынула в подставленный высокий чайник. Один за другим женщина бросала в чайники по полпачки чая, заливала кипятком и отдавала молодым официанткам, а те – несли в зал – заказчикам. “Сюда посторонним нельзя – здесь стерильность!”
“Какая стерильность? – думал я, – Зато древний секрет качества чая был раскрыт. И заварки в чайник засыпать, и людям “заливать” – побольше!
С тех пор – так и делаю, и чай – всегда вкусный.
А во “Франции” случилось вот что. Нередко я сбегал с занудных военных занятий и сидел в кафе, пока меня не хватались, и кто-нибудь из друзей не звал меня обратно. Но однажды туда заявился старший преподаватель, майор Кунин. Он взял чашечку кофе, булочку и подсел к моему столику. На моё счастье лекция только началась.
“Чем заняты, Нейман? У вас, кажется, лекция началась?”
“Виноват, товарищ майор, не заметил,” – вскочил я, собираясь ретироваться.
“Погодите, сядьте, дайте взглянуть, что вас так отвлекло,” – он протянул руку и взял со стола лист бумаги со стишками:
Дали нам противогаз – это раз,
Натянул его едва – это два.
Три, четыре – шмыг домой,
На живот, и с головой
Накрываюсь простынёй,
И забрался под кровать – помирать.
Это пять!
“Что это?” – в недоумении спросил Кунин.
“Радиационная считалка.”
“На хера?” – спросил он.
“Генерала Гроздьева знаете? Начальника Гражданской обороны Москвы? Это его задание.”
За три года в пионерском лагере штаба ЗАКВО я познакомился со многими мальчишками и их папами – полковниками и зав отделами. Папа Игоря, начальник ГО города, был весёлым дядькой с пшеничными усами и чувством юмора. Игорь закончил математическую школу и собирался поступать на физфак, но его отца перевели с повышением в Москву, и Игорь осел в МГУ. Но это не мешало нам общаться и обмениваться шутками для студенческих праздников. Моя шутливая считалка, понравилась его папе, и он хотел доработки, продолжения, а потом и создания плакатов с легко запоминающимися инструкциями поведения при ядерном ударе.
“Гроздьева я не просто знаю, а он мой бывший сосед по военному городку, – сказал Кунин. – Так что тебе не повезло. Если ты соврал, то …”
“Мне повезло. Я сказал правду. И что тогда?”
“Ну, тогда я тебе помогу доработать считалку!”
Тут пришла моя очередь удивляться.
“Смотри, Нейман, у тебя “забрался под кровать – помирать”. Не это не пять, а два. Моральный уровень – пораженчество! А нужна надежда и вера! Это надо как-то изменить.”
“И забрался под кровать – выживать!” – исправил я.
“Совсем другое дело! Это – пять! А сейчас – на занятия – бегом марш!”
И я побежал, довольный таким исходом.
Преподаватель в классе посмотрел на меня иронически, ухмыльнулся и спросил:
“Причина опоздания?”
Я весело посмотрел на ребят, ухмыльнулся и ответил:
“Совместно с майором Куниным выполнял поручение генерала Гроздьева. ”
Студенты покатились с хохоту.
“Нейман, вы же понимаете, что если соврали, то…”
“К чему угрозы, товарищ капитан. Я сказал правду. Можно сесть?”
“Садитесь. Пока. Итак, ток в цепи приёмной станции П2 при ретрансляции закодированного сигнала С1 исходной станции П1…”
“Как опять хочется во “Францию”, – с тоской представил я выложенные сланцами и обвитые плющом стены уютного кафе…
Nick Neim's Stories 