Часть Первая – Там (Восточное Полушарие)
ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ ДЕВЯТАЯ – ФИЗФАК. ВТОРОЙ КУРС. РАБОТА В ЛАГЕРЕ: ДЕНЬ БОЛЬШОГО ПОХОДА и СУДЬБА
Другой романтический эпизод выпал на мою долю во втором потоке. Видимо душа моя ждала любви и была настроена на доброту и красоту, хотя никаких поисков или активных действий я не предпринимал. Я назвал его…
ДЕНЬ БОЛЬШОГО ПОХОДА
Дело было так. Лагерь отправился в Большой Поход на Каменную Невесту. Большим он назывался, потом что все отряды вместе, кроме малышей, на целый день, уходили в горы, в отличие от малых отрядных походов на речку и в лес. Мы с Эли попали в разные группы обеспечения. Он отправился на грузовике к конечному пункту готовить большой костёр, обед, игры и развлечения. Колонна пионеров со всеми педагогами тихим маршем отправилась из лагеря, а я, как знаток мест и троп, вместе с двумя вожатыми повёл быстрой скоростью отряд пионеров, которые по разным причинам задержались с выходом. Всё шло хорошо, мы должны были догнать основную колонну на реке Алгетке и, чтобы ускорить события, перешли на бег рысцой по склону скалистых гор. И, к сожалению, Наташа, девочка из старшего отряда подвернула ногу.
Мы немедленно остановились, так она вскрикнула. К счастью, кости были целы, возможно, и растяжения не было, но ни о какой скорости речь уже не шла, да и после Алгетки начинался довольно крутой подъём, моя самая нелюбимая часть маршрута. Словом, мы посовещались и решили, что я отведу Наташу обратно в лагерь длинным, но более пологим путём.
Те, кто уже представляют себе эротические сцены в сосновом бору, могут попить холодной воды. Как сделали и мы, напившись вкусной родниковой воды, струившейся из расщелины в скале.
Я вёл Наташу за руку, и постепенно перестал тащить, а просто держал нежную девичью руку в своей, и мы медленно брели по лесу. Вы когда-нибудь гуляли в Манглисском лесу? Горный воздух чист и прохладен даже в жаркие дни. Запах хвои и смолы наполняет все окрестности. Дышится необычно легко. А при этом синеет небо, поёт десяток птиц, и солнце кажется ласковым и добрым. И мы, от нечего делать, начинаем рассказывать друг другу о себе, о своих вкусах, привычках, увлечениях. И чем дальше в лес, тем больше сходства находим. Нам нравятся одинаковые книги, мы оба играем на гитаре и сочиняем песни и даже “Декамерон” Боккаччо мы впервые читали в школе под партой. И при этом “моя девушка” удивительно красива. “Как же я раньше не замечал её в лагере?” – думаю я. “Интересно, что это за фамилия, Славская? Русская, польская или еврейская? Но человеку должно быть это безразлично. А вот совпадение взглядов – такое бывает не часто. Интересно, а если подружиться с ней, встречаться, ходить в театры, оперу? Она подрастёт на моих глазах… Интересный эксперимент.”
И вдруг Наташа спрашивает:
– Товарищ Ник, а у вас… Ник, а у тебя девушка есть?
– Нет, Наташа, нету.
– Здорово! А… хочешь, я… буду твоей девушкой?
Комок подступает к моему горлу:
– Очень хочу.
В её глазах – слёзы.
Мы очень медленно сближаем головы и едва касаемся губ друг друга. Это как обмен верительных грамот послами двух держав, как присяга, не произнесённая вслух, но данная в сердце.
– А как твоя фамилия, Ник?
– Нейман.
– А что это за фамилия: русская или немецкая?
– Еврейская.
– Как еврейская? Ты – не еврей!
– Нет, Наташа, я – еврей.
– Этого не может быть! Они – другие.
– Какие другие?
– Ну, плохие, не наши, предатели.
– Откуда ты это взяла всю эту чушь?
– Это не может быть чушью, это папа так говорит.
– А кто твой папа?
– Он начальник политуправления ЗАКВО.
Я сразу вспоминаю, как бедный парень ищет хороший, но недорогой подарок для своей новой девушки из богатой семьи. Хозяин комиссионного магазина предлагает ему осколки ценной вазы задёшево. “Вам только надо споткнуться, как войдёте, и выронить на пол пакет.” Так и происходит. Парень спотыкается, пакет летит на пол: грохот, звон… Разворачивают, а там сто осколков дорогой вазы, завёрнутые каждый в отдельности…
Моя ваза мгновенно разбивается, хотя осколки её завёрнуты в красивую оболочку.
“Прощай, Наташа, это был горький урок,” – говорю я мысленно, а вслух:
– Если папа прав, то я – не тот, за кого себя выдаю, и ты не можешь быть девушкой такого парня.
– Это не так! – кричит Наташа. – Я вижу, какой ты, и я хочу полюбить такого человека.
– Но значит, тогда папа не прав, и он – не тот, за кого себя выдаёт.
– Что мне делать, Ник? – всхлипывает Наташа.
– Не знаю. Смотреть, думать, понимать. Во всяком случае, не отказываться же от своих отцов?!
– А кто твой отец, Ник?
– Разведчик. Его уже много лет нет в стране. “Во всяком случае всесоюзный розыск ничего не дал,” – думаю я.
Мы медленно бредём в лагерь. Я по-прежнему, держу Наташу за руку, но это скорее долг старшего, чем чувственный акт. Вначале мы молчим, но обоим хватает ума и выдержки постепенно перейти к темам, которые нам близки и приятны: ей – олимпиада по литературе, мне – “День Физика”. Мы мирно доходим до лагеря и там, первым делом, идём в санчасть, где Наташу уже ждёт доктор Фейгина.
– Не бойся, она очень хороший врач, – шепчу я на ухо девушке, – знающий и ласковый… Настоящий доктор, – добавляю я после паузы и ухожу.
Оказывается – навсегда.
Пятнадцать минут спустя, Наташу забрала из лагеря “мама на чёрной правительственной “Волге” с охраной”. Так, во всяком случае, рассказывали пионеры, дежурившие на воротах лагеря в день Большого Похода.
Увы, помимо светлых воспоминаний, у меня в памяти хранятся и не столь приятные. Одно из них запомнилось своей необычностью и печалью.
Однажды вечером, после отбоя, пришёл я в радиорубку, в гости к солдату-радисту. Рубка эта находилась в ризнице бывшей церкви, служившей пионерам лагерным клубом, на гостеприимном мраморном полу которого так легко было кружиться в вальсе. Этим жарким летом спать в помещении с высоким сводом и мраморным полом было особенно приятно, поэтому прямо в клубе стояли две походные койки, на которых ночевали физрук лагеря и солдат-радист. Много-много лет физруком в лагере работал дядя Толя, как все его звали, улыбчивый и доброжелательный учитель физкультуры, из той же школы, где историю преподавал “Чапай”. Но этим летом, а может, и прошлым, к “власти” пришла другая группа. Директор был похож на старого революционера во френче, а физрук напоминал минотавра, но почему-то с узкими свинячьими глазками. Работники кухни и столовой сплетничали, что они с директором закладывали по вечерам, но нас, молодёжь, это мало касалось и интересовало.
Итак, пришёл я к радисту: мне надо было обсудить с ним музыку для праздника – что есть в записях, а что я должен сыграть на аккордеоне. Мы засиделись, заболтались, он рассказывал мне страшные истории армейской жизни и дедовщины, и я, представляя эти ужасы, задремал, сидя на кровати физрука, глухо застеленной обычным колючим одеялом. Помню, что я слышал рёв разъярённого минотавра, сгоняющего меня со своего ложа, но сознание ещё не вполне вернулось – меня расстреливали, сносили голову крышкой танка, жгли огнемётом – и я лишь шептал: “Сейчас, сейчас, одну минутку,” – продолжая грезить.
Не знаю, что отрезвило меня окончательно: полученная затрещина или “полёт во сне и наяву” с приземлением на не такой уж гостеприимный мраморный пол. Я поднялся. Драться было бессмысленно, слишком неравны были силы. Но оставлять оскорбление не смытым было невозможно.
– Ну, всё, физрук, тебе конец, – страшным голосом театрального злодея сказал я. – Ты себя приговорил!
– Что ты несёшь? Что это значит, мальчишка?! – кричал мне вслед физрук, но я не отвечал на его рык, еле сдерживаясь, чтобы не задать стрекача. Второй раз в жизни я получал по морде в церкви, и снова отказывался бежать.
– Что, он пердит?! Что это значит? – слышалось издалека, и я представлял, как радист повторяет ему страшные рассказы о доведённых до крайности солдатах, косивших из калаша мучителей и невинных равно, – “Один чёрт-т-т-т-т-т-т!”
Потом я успокоился, со временем простил своего обидчика и позабыл происшедшее. Несправедливостей в окружающей жизни было куда больше. Но история эта имела окончание, и довольно грустное.
Лет через десять, когда я сменил специальность – учился в медицинском институте и работал фельдшером в отделении реанимации, набирая навыки в критических случаях и процедурах, мы снова встретились. Я заступил в вечернюю смену, и вместе с врачом начал обход наших двенадцати коек, знакомясь с пациентами. На одной из кроватей лежал бледный, обмякший и постаревший минотавр.
– Инфаркт, тяжёлая сердечная недостаточность. Попробуем поставить ему катетер Сван-Ганса и измерить давление в правом желудочке сердца. Процедура вроде введения катетера в подключичную вену. Хочешь попробовать? – спросил врач.
– Ещё бы!
– Тогда готовься.
Через пять-десять минут мы стояли вооружённые шприцами у изголовья кровати. В моих руках была специальная огромная игла.
Внезапно пациент открыл глаза и увидел эту устрашающую картину.
– Нет, нет! – сказал он.
Кровь прилила к его лицу, вены на шее вздулись. Он попытался приподнять голову с подушки, но силы покинули его.
– Это – судьба… – прошептал он и скончался.
Я понял, что физрук узнал меня, и пожалел о его горьком конце. Хотя, кто знает, бывают ли конец другим?
Nick Neim's Stories 