Часть Первая – Там (Восточное Полушарие)
ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ – ФИЗФАК. ТРЕТИЙ КУРС. СОБЫТИЯ
Для всех третий курс начался с хохмы: Виктор Заморский поставил республиканский рекорд – взял в высоту два метра. Но на занятиях его никто не поздравлял, физики слушали лекции как обычно. Одна студентка решила поддержать товарища. Она вышла на перемене к доске и попросила внимания:
– Я горжусь нашим другом! Виктор, с двумя метрами тебя!
Благодарственные слова чемпиона, пунцового от такой двусмысленной похвалы, потонули в раскатах гомерического хохота аудитории.
А дома меня ждала потрясающая новость – папа вернулся! Я не буду описывать здесь нашу встречу снова. Я о ней уже рассказывал, и… не такой она мне представлялась. И это несоответствие между ожидаемым, многократно прокрученным в воображении и происходящим в реальности печалило больше всего. Теперь уже не продавец сыра, а я думал, что папа какой-то “не наш”, как будто мы жили без него и не переписывались с ним по собственному желанию, а не по его же указаниям. Одна надежда была на то, что со временем всё нормализуется. Как я носил передачи и ездил впоследствии в лагерь на свидания я уже описывал. А сейчас были походы на суд и слушания, которые не приносили ничего приятного. Дело постепенно катилось к плохому концу.
Обсуждал я это с близкими друзьями мало. Ни у кого из них не было подобного опыта, они только вздыхали, узнав какую-то крупицу новостей, и хлопали меня по плечу: “Держись, мол, старик!” И я держался. Помимо своих занятий, я развернул усиленную активность по поиску учеников – семье необходимо было повысить свой доход, ведь нас стало больше. Я обещал за каждого ученика по физике найти в ответ ученика по математике, носил некоторым педагогам подарки. И это работало. Но про учеников я расскажу в отдельной главе, если наскребу в памяти достаточное количество интересных и весёлых случаев.
Саша поругивал меня:
– Ты слишком ударился в бизнес. Надо больше времени уделять науке, тогда доходы появятся сами.
Разумеется, он был прав, с оговоркой – в стандартных семейных условиях. И надо сказать, что это счастье у него было. Но, главное, у него был талант. За два года университета он преуспел в современной алгебре и нашёл интересные соотношения, позволяющие оптимизировать расчёт сложных систем с большим числом связей. Интересно было попробовать применить их на практике. И такая практика нашлась. Саша создал проект в институте прикладной математики, где работал друг его папы, дядя Изя Ходаш.
Дядя Изя был удивительным человеком и яркой личностью. В молодости он был вундеркиндом и математическим гением, очень рано закончившим школу и поступившим на мехмат. В семнадцать лет он уже писал диссертацию по математике, но разразилась война, и он, не колеблясь, всё бросил и ушёл на фронт сражаться с фашистами. И сражался так храбро, что в числе первых перешёл Днепр. Был представлен к званию Героя Советского Союза. Но – не случилось. Когда в группе счастливых и пьяных вояк, Изя поинтересовался у девушки-канцеляристки, в каком списке его фамилия, то услышал в ответ:
– Смотри-ты, в геройском! И сюда жиды пробрались!
Гнев и алкоголь ударили в голову Изе. Он выхватил револьвер и выстрелил в обидчицу. Но тот же гнев и тот же алкоголь спасли его от страшного. Он промахнулся. Скорый трибунал постановил – лишить героя награды за форсирование Днепра.
Вернулся Изя домой целым, хоть и утратившим блестящие математические способности после контузии. Но для достойной жизни оставшегося хватило с лихвой. Он женился, родил троих детей, защитил диссертацию и со временем получил должность заведующего отделом в институте прикладной математики АН ГССР.
Так вот, именно дядя Изя помог Саше превратить идею в хоздоговорную тему. То есть, вдвоём они создали, говоря современным языком, небольшой бизнес, под эгидой Изиного отдела в институте АН. Группа предлагала радиозаводам создать оптимальные схемы за невероятно короткое время силами одного-двух человек, а не целого заводского расчётного бюро.
Всё шло здорово, заказчики с удовольствием платили деньги за невиданный в их работе к.п.д. А вырученные деньги шли в казну отдела института и позволяли принимать в хоздоговорную тему (то есть в бизнес) не только нужных для работы, но и родственников полезных для бизнеса людей –директора, ректора и прочих.
Через некоторое время Саша начал высказывать мне неудовольствие такой политикой. Он понимал действия дяди Изи, но считал, что раз и уравнения, и проект созданы им самим, то, по законам свободного бизнеса, это должно давать ему больше прав распоряжаться ресурсами. Видимо, я был не единственный, кому Саша высказывал свои взгляды, и прежде всего – дяде Изе, и, думаю, тот ворчал на “политически незрелого шмака”. Рано или поздно эти разговоры дошли до дяди-Изиной сестры – нашей соседки, которая не преминула высказать мне своё мнение в резкой и местечковой форме:
– Твой дружок Сашка – тот ещё мамзер! Изя старается для него больше, чем для родного сына, а этот неблагодарный хочет наложить лапу на деньги, принимать и увольнять сотрудников, как будто это он – руководитель проекта! Если этот махер не прекратит свои штучки, Изя его самого уволит!
О-го-го! Это было ужасно! Над головой моего лучшего друга сгущались грозовые облака. Надо было что-то делать. Я даже не представлял, что я мог бы возразить соседке или “дяде Изе”. Оба были взрослые, уважаемые и недостаточно близкие мне люди, чтобы разбираться с ними. Изя – герой войны – в моих глазах был, вообще, недоступной для меня величиной. Папы-советчика у меня не было, и я решил обсудить ситуацию с Сашей, он-то гораздо легче мог разобраться со своим начальником в “недоразумении”, а может, и не мог – что ни говори, мы были ещё юными мальчишками.
Саша действовал просто: аналогично мне он поделился со своим папой – Изиным другом, а папа прямо спросил Изю, что это за ахинею несёт его сестра? Изя, несколько смутился и сказал: “Что мы – не мужчины? Нам не пристало обсуждать женщин и детей. Этот Ник – большой сплетник. Ничего подобного я сестре не говорил!”
Тогда я ничего этого не знал, Саша тоже мог не знать подробностей. Папа уверил его, что инцидент исчерпан, ему ничего не грозит, и просил поменьше лезть в организационные вопросы. И Саша сделал вывод, что надо уезжать из системы, где каждый винтик в бизнесе может зависеть от тебя, а на бумаге ты и есть тот самый винтик, зависящий от всех.
Эту историю можно было бы закончить, но она имела свой след. Дело в том, что мы с младшей дочкой Изи, Асей, симпатизировали друг другу. Она бывала в наших краях нечасто – у тётки и у нашего общего друга Миши, помните, кандидата на роль гладиатора в лагере? Я полагал, что Миша ухаживает за Асей, и не встревал. Вообще-то мне ещё больше внешне нравилась её старшая сестра. Увы, слишком старшая и слишком язвительная – такая стервозность была не по мне. Но через какое-то время я заметил странную перемену в поведении Аси. Наедине она бывала мила со мной, а в компании – становилась вылитой сестрой. И мы как-то постепенно отдалились. А позже, лет через пятнадцать, когда уже оба имели дочек-ровесниц, опять сдружились – девочки вместе занимались английским. И вот тут-то мне открылись подробности старой истории. Оказывается, в семье Ходаш я стал если не персоной non grata, то уж статус наибольшего благоприятствования потерял. Ася созналась, что на публике старалась как-то уязвить меня, а наедине…
– Ну, что ты намёков не понимал?
Я сказал, что не уверен. Я всегда считал, что раз Миша провожает её домой, то…
– Господи! – вздохнула Ася. – Он был моей подружкой, ты точно, ничего не понимал! Ну, ладно, а что словам моей тётки нельзя доверять, что она – просто младший капризный ребёнок в нашей семье? Хоть это ты знал?
– Откуда? Для меня все взрослые в этой истории были как родители, которым нужно верить и которых нужно уважать.
Это был один из ранних случаев, который показал мне – не всегда и не во всём.
– А ты-то сам хорош – пошёл сплетничать Соломону!
– Соломону? Я? С ума сошла! Разумеется, я рассказал Саше то, что услышал от твоей тётки. А почему я не должен был с другом поделиться, если ему могли грозить неприятности?
“День Физика” опять сверкнул на нашем небосводе как явление. Мы снова выступали, сочиняли, пели, дружили со студентами из университетов разных городов. В этом году я стал старшим в студенческом Оргкомитете. Но трудно не было. Я знал все организационные приёмы, юмористическая стенгазета стала моей, и я лишь жалел, что не имею нескольких помощников-сочинителей. Только Эли всегда был со мной, особенно в оформительских делах.
Я искал новые возможности придать вес нашему празднику. Согласился приехать и выступить академик Лифшиц – соавтор знаменитого Ландау. На открытии я с микрофоном в руках предоставил ему слово, как раз, когда он потянулся за чем-то за моей спиной. Кадр получился роскошный: академик Лифшиц обнимает организатора студенческого праздника Неймана! Знай наших!
На симпозиуме я читал доклад о ВУЗах: “Во главе каждого ВУЗа стоит ректор. Ректор мединститута – сидит!” Все прекрасно понимали игру слов и где именно сидит арестованный за коррупцию ректор мединститута. Раскаты смеха и овации до сих пор гремят в моей памяти.
Я помню, как выпускал стенгазету. Вначале она принадлежала старшекурсникам, а потом всецело перешла в мои руки. Эли оформлял газету, а я писал все рассказы и миниатюры, кроме некоторой несусветной чуши, которую приносили желающие опубликоваться графоманы-юмористы и которую было смешно читать, такая это была глупость. У нас была девочка-цензор, которую мы держали на случай нашей выходящей за рамки непристойности. Нелли никогда не спорила, хоть и нередко краснела. Она хорошо понимала свободу слова и творчества, но иногда и она не выдерживала и говорила: “Ну, мальчики, это уж слишком,” – и для нас это было сигналом – материал редактировался или снимался. Мы тоже были не дураки, и никогда не перечили нашему добровольному цензору.
Однажды в газете появилась такая заметка:
“Как оказалось, МИН – по-вьетнамски означает НЕТ.
В связи с этим приводим ряд переводов:
Минстрой – нет строительства,
Минпищепром – нет ни пищи, ни промышленности,
Минфин – нет финансов,
Минздрав – нет здоровья,
Мин нет – нет-нет, то есть “на нет и суда нет”
а также:
Хо Ши Мин – хоши нет (хоши – сильное желание, desire по-грузински)
Естественно, откуда же ему взяться, если нет ни пищи, ни финансов, ни здоровья?!”
Нелли спокойно пропустила заметку. Но не тут-то было: комитет комсомола не дремал. Стенд, закрытый на ключ, отвинтили от стены, подобрались к газете сзади, отклеили статью, на её место прилепили квадратик бумаги с короной и штампом “Цензура комитета ВЛКСМ” и вернули на место.
О-о! Лучшей рекламы не могло бы и быть! Целыми днями возле газеты стояли толпы старых и новых читателей, и те, кто знали, рассказывали тем, кто не знал! Поэтому свобода слова – это лучшая антиреклама всему одиозному или революционному.
Семестр прошёл относительно спокойно. А вот в сессию случились приключения. Первым из них оказался зачёт по электронике. Я ходил на него… раз восемь и каждый раз с треском проваливался. И всегда на чём-нибудь практическом. На какой-нибудь схеме, в которой не мог распознать, в каких точках будут какие потенциалы. Одни лампы были заперты, когда, казалось должны пропускать ток, другие, наоборот – отперты, каскады, мультивибраторы и прочая пакость, которая всегда меняла знак потенциала. Так или иначе, Новый год мы уже отметили, а к экзаменам без зачёта не допускали. Зачёт я сдал тринадцатого января, и то, потому что вытащил билет без схемы! А математические преобразования сигналов при помощи рядов Фурье были для меня игрушкой после пандековской школы матанализа. Опасностей позднего начала сессии было две: можно было не успеть сдать экзамены в срок и потерять стипендию. Но главная – не добрать баллов для распределения на специальность. Я старался как мог, но два экзамена так и не успел сдать до распределения.
Надо сказать, что самой популярной оказалась биофизика, куда подали и я, и Эли. На неё был наибольший конкурс, и каково же было моё удивление, когда я прошёл (суммировались все баллы за два с половиной года) без двух оценок и занял место в середине списка из восьми человек. Оказалось, что наша группа имела суммарный скор такой же как у теоретиков, то есть была сильной, а специальность – популярной, притягивающей хороших студентов. С экзаменами мне повезло: я сдал оба, хоть и после распределения, но до начала новой сессии и с высокими оценками.
На каникулы я по обыкновению никуда не поехал. Лыжами я не увлекался и зимой в горы меня не тянуло. Помимо учеников, которые продолжали занятия, февраль изобиловал днями рождения. На одном таком вечере, у Ани, я познакомился с её группой из педагогического института и с Натой. Она была старше нас на год, но этот “недостаток” компенсировался яркостью внешности и характера. Я сразу почувствовал её ум и культуру. Чёрт побери, почему мы жили в ханжеской среде, где интим без брака был табу, перешагнуть которое стоило неимоверных ухищрений!
Первое, что мне удалось – это произвести впечатление на Нату своими знаниями психоанализа и Фрейда. Занимаясь в библиотеке АН, я случайно натолкнулся в каталоге на “Тотем и Табу”. Книжка была очень любопытная, и я полистал каталог, а какие книги Фрейда в нём есть? К моему несказанному удивлению их оказалось много! И хоть домой их не выдавали, читать можно было с самого утра до самого вечера. Я стал запоем поглощать книги, кое-что конспектировать (о ксероксах речь тогда не шла). И через некоторое время, как прилежный ученик, я начал разбираться в психоанализе и проводить сессии со всеми заинтересованными. Благо, их было хоть отбавляй. Я, по совету Фрейда, сам никогда не предлагал провести сеанса, а лишь соглашался на это после длительных уговоров. Нередко выявлялись мысли и желания, которые подсознание скрывало от человека, и которые он не очень-то и хотел знать. Я запомнил кучу любопытных психологических тестов, словом мог занять и развлечь любую компанию.
Ната оказалась благодарным и понимающим слушателем. И к концу вечера мы уже целовались взасос. Ещё через пару дней я был приглашён к ней на вечеринку, где в однокомнатной квартире царила интимная атмосфера. Пары танцевали, целовались во всех углах и на кухне. Я обратил внимание, что староста их группы, высокий балагур Феликс, исчез с Натиной старшей сестрой в ванной. Через некоторое время, когда они появились, я повёл Феликса на балкон покурить и наивно спросил его, что он там делал с подружкой в ванной? Феликс рассмеялся и сказал:
– Всё. Всё что хотел. А ты думал, что душ принимал?
– А как тебе это удалось? Она была согласна?
– Ну, что значит согласна? Раз согласилась со мной зайти, значит – да. А там уже дело техники.
– Но, по-моему, она сейчас плачет, и Ната её утешает.
– Ты романтик. Ничего она не плачет. Это слёзы радости. А Натка слушает её рассказ и завидует. Мой тебе совет – веди Нату в ванную сейчас же и – вперёд – не обращай внимания на её протесты. Это – типичная реакция.
– Спасибо, – сказал я и вернулся в комнату.
Такой совет был не для меня. Я не хотел, да и не мог применять никакого насилия. Это было совершенно не по мне. С самого начала я должен был быть уверен, что меня любят и хотят.
В комнате был полумрак. Тихо играла музыка. На диване дремала Натина сестра.
– Потанцуем, – пригласил я Нату.
Она прижалась ко мне мокрой щекой.
– Почему ты плачешь? – спросил я. – Феликс обидел твою сестру?
– Она сама так решила. А сейчас раскаивается и боится.
– А ты бы так не поступила?
– С Феликсом – ни за что!
– При чём тут Феликс? Со мной!
– Феликс при том, что он трахает любую движущуюся мишень. И все наши девчонки это знают. В нём нет ни грамма любви или нежности. Один голый секс. А с тобой… в ванную… нет… не пошла бы, а вот остаться наедине… Я должна подумать. Мне, как и тебе этого хочется, но есть много обстоятельств. Я старше тебя, хочу замуж, хочу детей, а тебе ещё учиться и много чего достигать. Словом, это было бы очень приятно, но совершенно неправильно.
Возвращался я домой глубокой ночью, пешком, представляя, как я наконец живу в правильной стране, где нет наших ограничений и условностей, но до этого было ещё ох, как далеко!
Весенний семестр прошёл быстро и незаметно. Помимо физики мы изучали множество необычных для технарей предметов: биологию, биохимию, биофизику и био… много чего. Наша вселенная расширялась. Теперь в ней кроме моей любимой математики и полюбившейся физики поселилась захватывающая биология. Лекции в университете сменялись домашними занятиями с учениками, спортивная секция – прогулками с “ребёнком”. Иногда я пропускал занятия и шёл на суд – безрадостное зрелище, просто возможность помахать папе из зала. Надеюсь, от этого ему становилось приятнее в деловой атмосфере документов и дискуссий с обвинением. А ещё у меня оставались друзья и юмористические рассказы. Разве не удивительно, что на всё это хватало времени?
Весной и летом прошли первые свадьбы моих друзей и одноклассников. Женились многие: философски спокойный Боря Бичикашвили; разумная Альма, поверенная моих секретов; вечно кайфующий Эдик, племянник Веры Арамовны; Юля Полякова и Маша. Штаб захвата внимания Сони закрылся. Саша-таки полностью завоевал как её внимание, так и её саму. Свадьба, на которой впервые в жизни я был свидетелем, состоялась летом, и молодые улетели отдыхать в Прибалтику. Вышла замуж Ланка, моя симпатия, дочка папиного последнего компаньона. Она была старше меня на пару лет, мы нравились друг другу, но никаких более серьёзных отношений не возникло. С Ланкой у меня связаны воспоминания детства, когда она рассказывала мне взрослые и совершенно непонятные анекдоты про Пушкина.
“Однажды Пушкин танцевал с барышней по имени Тутка и случайно наступил ей на ногу.
– Прости, Тутка! – не смущаясь воскликнул он.”
– И что в этом смешного?
– Что он назвал её проституткой! Понял?
– Нет.
– Ну, ты ещё ребёнок!
– Просто это не смешно, лучше расскажи другой анекдот.
– Думаю, ты и другой не поймёшь, но ладно, – и Ланка рассказывала:
“Играли в прятки. Пушкин с барышней Бусей спрятались под стол, под свисающую до пола скатерть. Все ищут – найти не могут.
– Пушкин, где ты, выходи?
– Я и Буся под столом! – ответил поэт.”
– И всё?!
Ланка заливалась счастливым смехом:
– Нет, он потом в сад выскочил и укрылся в глубоком мху. Все ищут – найти не могут.
– Пушкин, где ты?
– Во мху я по колено!”
Ланка просто душится от смеха. Она склоняется ко мне и целует в щеку:
– Добрый глупенький медвежонок. Это игра слов.
– Это твои анекдоты глупые, нужна смешная ситуация, а не игра. Вот, слушай:
“Один человек угостил шимпанзе в зоопарке черешней. Обезьяна взяла ягоду и стала совать её себе в попу.
– Какая глупая обезьяна! Что она делает? – спросил мужчина у сторожа.
– Это очень умная обезьяна. Недавно она проглотила персик и мучилась, когда косточка застряла у неё в заднем проходе. Теперь, вот, проверяет!”
Ланка опять смеётся.
– Ты прав, смешно, но поверь мне, игра слов тебе тоже когда-нибудь понравится.
Она оказалась совершенно права. Всё приходит в своё время.
Летом, когда мы жили вдвоём с бабушкой, у нас произошла пропажа. Потерялся ключ от шкафа, точнее его бельевого отделения, где лежал конверт с деньгами. Мы перерыли весь дом – ключа нигде не было. Через два-три дня, когда надо было докупить еды, особенно простых продуктов, типа хлеба и молока, я одолжил денег у приятелей. Но много просить было неудобно и неприлично, и ключ мы всё же надеялись отыскать. В поисках прошла ещё неделя, и продукты опять закончились. Мы перешли на строгий режим, подъели все продукты из холодильника и решили разморозить и доесть содержимое морозилки. Когда лёд растаял, мы увидели курицу и рядом с ней – злополучный ключ. Кто-то из нас залез в холодильник с ключом в руке и на минутку положил его в морозилку. Этот случай хорошо иллюстрирует, как теряются вещи: выполняя одно действие, ты на секунду откладываешь предмет из своих рук в неожиданное для него место, и теряешь на очень долго.
Когда-то у нас точно так же дома пропала сахарница с сахарным песком. Поиски опять же ни к чему не привели, а обнаружили ей на полочке в тумбочке, за коробкой с иголками и нитками. Точно так же, как и в случае с ключом, кто-то, держа сахарницу, потянулся за коробкой с нитками и на секунду поставил сахарницу на полку. Когда же коробка прикрыла сахарницу – она просто исчезла на долгое время. Правда, интересно?
Этим летом я впервые столкнулся с жестокостью армейской машины. Помните Колю, игравшего во дворе в Белых Гномиков? У него был сосед – Костя. Хороший парень, наш ровесник. Но учился он по нашим понятиям – слабо и попал в армию. В мирное время служба в армии означала плохую учёбу в школе (не поступил в институт) или в институте (отчислили или перевели на вечерний). Из всего нашего класса только один человек побывал в армии – Вовка высокий, как раз по причине исключения из МФТИ, куда было так почётно поступить. Но речь о Косте.
Служил он в горах, в какой-то южной республике. В части, близкой к границе. Дисциплину там поддерживали драконовскими методами. Один из новобранцев не выдержал издевательств, перестрелял обидчиков и ушёл в горы. На него начали охоту и отправили солдат в погоню. Костю в том числе. Когда беглеца обнаружили, то на месте изрешетили. Костя был против суда Линча – он даже не подумал стрелять для вида не в цель – он просто не стрелял. В части его бросили на гауптвахту, в бетонный подвал. А чтобы жизнь ему не показалась мёдом, залили туда воды по колено. Ночи в горах холодные, вода замёрзла, и Костя вмёрз в лёд. Утром его без сознания выбили ломами изо льда и отправили в госпиталь. В часть он уже никогда не вернулся, да и в армию тоже. На комиссии ему дали инвалидность пожизненно. Увы, помогло ненадолго…
Последним ярким воспоминанием этого лета был визит Белки-Стрелки. Она возвращалась домой из Москвы и заехала по пути в наш город, повидаться с родственниками. Белка уже была в разводе. Оказалось, что её жених тщательно скрывал свой алкоголизм, а после женитьбы стал просто без чувств падать на землю, стоило Белке отвернуться или замешкаться. Это звучало дико для нашего города, где и пьяных-то было немного, а перебравших, но помнящих адрес, милиция сажала в такси и отправляла домой.
Весь день, несмотря на страшную жару, мы с Аликом, Сашиным двоюродным братом, водили Белку по городу, развлекали и угощали. Алик был пианистом, большим ловеласом и немедленно влюбился.
– Ник, Ник, ты что не видишь, какая это чудная девочка? Устрой мне свидание, твои же уехали! Место для встречи было второй проблемой после вопроса “с кем бы?”
Мама действительно уехала на Северный Кавказ в командировку и взяла с собой Майку, а я остался с бабушкой. Но Белка-то остановилась у деда.
– Ничего не выйдет, Алик, – сказал я. – Ищи место сам.
К моему удивлению, ранним вечером Белка пришла ко мне домой.
– Ты не против, если я у тебя переночую?
– Я только рад! Хочешь, сходим куда-нибудь или на гитаре сыграть?
Мы остались дома. Вечером пришёл взъерошенный дед упрекать Белку.
– Как тебе не стыдно? Почему ты не осталась в моём доме? Живу я там или нет – это по-прежнему мой старый гостеприимный дом!
– Никаких проблем, – сказала Белка. – Мне просто с Ником веселее.
И осталась, несмотря на протесты деда.
Ночью на своей раскладушке я проснулся от дикой жары. Белка спала на диване в одних трусиках, стащив с себя простыню. Алик-таки был прав, а я, дурак, даже не попытался… На следующий день я проводил Белку на вокзал.
– Отличный визит получился! – сказала она на прощание. – Как-нибудь расскажу подробнее о своих впечатлениях.
Я не придал этим словам никакого значения, но лет через сорок Белка раскрыла мне их смысл.
– Знаешь, почему я не осталась у деда в большой прохладной квартире со всеми удобствами, а пришла ночевать к тебе в такую жару?
– Я думал, со мной – веселее.
– Конечно веселее, но ты бы к деду пришёл, и было бы так же весело, а вот душ летом – большое преимущество.
Верно! Я об этом и не подумал:
– Так почему же?
– Кое-кто ко мне приставал. Догадался?
– Кто? Неужели Жорик, Лиин муж?
– Да, какой Жорик?! Дед!
Меня обдало жаром. Вот это – да! Так вот почему он прибегал Белку упрекать. Вот это жизненная сила!
– А ты испугалась?
– Да, что ты?! Я уже взрослая женщина была, просто неприятно смотреть на старое тело. А ты был ещё юношей… Правда, ночью я проснулась от жары, а твоя простыня стоит, словно Эверест. Не знаю, что бы тогда произошло, но в этот момент из маленькой комнаты неожиданно, как привидение, появилась твоя бабушка в ночной рубашке и протянула мне бутылку “Боржоми” из холодильника: “Попей холодненького, Белочка. От этой жары мозги плавятся.”
Как всегда, бабушка Софья была сама мудрость…
Nick Neim's Stories 