Часть Первая – Там (Восточное Полушарие)
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ – ФИЗФАК. ЧЕТВЁРТЫЙ КУРС. СОБЫТИЯ
Золотая осень. Опять – “День Физика”. Как всегда, везём гостей в древнюю столицу Грузии Мцхета. Экскурсовод заболел. Экскурсию проводит монах из Светицховели:
– Раньше на этом месте жили евреи, они и заложили первую церковь.
Комсомольский секретарь Гоги решил дать бой религии и возразил:
– Как же это из иудейской церквушки мог возникнуть христианский кафедральный собор?
Монах не полез за словом в карман:
– Да точно так же, как из маленькой еврейской ячейки социал-демократов возникла КПСС!
На симпозиуме физиков-юмористов я докладывал “Модель преподавателя военной кафедры с выдвижной указкой”. Опять смеялись. Театр миниатюр: “Из жизни знаменитой разведчицы Маты Хари – на экране крупным планом харя Маты”. Ланка была права, игру слов я с возрастом оценил. На концерте я прочёл свой новый монолог “На вокзале”. Начинался он так:
“ (Голос из репродуктора):
– Скорый поезд Тбилиси-Москва отправляется с первого пути через десять минут.
(Пьяный на перроне):
– А-ну, сука, повтори!
(Голос из репродуктора):
– Повторяю, скорый поезд Тбилиси-Москва отправляется с первого пути через десять минут ”.
И как ещё оставалось время на учёбу? Видимо, вдохновение помогало – я стал круглым отличником и получал повышенную стипендию.
А монолог, который вызывал залпы смеха каждой ситуацией, я решил послать на всесоюзное радио, чтобы его прочёл, ну, скажем, Хазанов.
Мама посоветовала мне:
– Ты же знаешь, как там относятся к еврейским фамилиям. Возьми какой-нибудь простой псевдоним.
Я долго спорил, не хотел быть отступником, но в конце концов послушался маминого совета и подписался – Николай Сергеев. Взял типичную безликую фамилию, которой обычно подписываются в газетах видные политологи из комитета госбезопасности.
Через неделю я получил толстый конверт со Всесоюзного радио. Пачка бумаг начиналась с письма.
“Дорогой автор, Николай Сергеев. Вам удалось создать первоклассный юмористический рассказ, а точнее монолог, который идеально подходит для всесоюзной передачи “С добрым утром”. Мы рады включить вас в число наших авторов-юмористов. Для этого заполните прилагаемые анкеты и вышлите их в отдел сатиры и юмора Всесоюзного радио.
С уважением, зам. редактора”.
Фамилия типа Трифонов и подпись.
Я возликовал! Однако прилагаемые анкеты быстро испортили мне настроение. Вместо обычных ФИО, года рождения и национальности требовалось уточнить: фамилия, имя, отчество и национальность при рождении, при получении паспорта и в настоящее время. Странно, как это они год рождения в этом списке упустили? А что, неплохо бы звучало: год рождения при рождении, при получении паспорта и в настоящее время. Как бомба, упавшая в зону В. Так что мамины ухищрения защитить своё чадо потерпели фиаско. Я честно заполнил все графы. Назвал всё своими именами, включая национальность, и отправил письмо.
В этот раз ответ долго не приходил. О чём они там думали – не знаю. Мне приятно было думать, что члены редколлегии были честными и порядочными людьми, которые боролись со своим первым отделом как мама родная за сына, но… потерпели фиаско. Новое письмо гласило:
“Уважаемый Николай Нейман! Как вы знаете, (я ничего не знал!) рассказы молодых писателей проходят несколько чтений, прежде чем их принимают в передачу. Повторное чтение выявило ряд серьёзных недостатков в рассказе, которые необходимо устранить, переработав весь материал. Возможно, правка окажется не последней, а потребует несколько переработок. Желаем вам удачи в вашем нелёгком труде.
С уважением, зам. редактора Сергеев”
И инициал Б.
“Вот, Б…! – подумал я. – А ещё однофамилец псевдонимнутый!”
Разумеется, я не стал ничего исправлять, а тем более отвечать.
Ко мне пришёл Эли и попросил пить. Было ещё тепло, почти жарко.
– Можешь принести чего-то холодного?
– Конечно, а чего принести?
– Всё равно. «Боржоми»… или воды…
Я пошёл на кухню и налил из крана холодной воды. Это было проще. Но вода шла под напором, и в стакане крутились пузырьки воздуха. Видимо, Эли принял ей за «Боржоми». Он отхлебнул и скривился:
– Ой, какая гадость – старый «Боржоми» без газа! Дай лучше воды.
Я выскочил из комнаты, переждал несколько секунд за дверью и вернулся с тем же стаканом в руках.
Эли допил почти всю воду и с удовольствием отметил:
– Ну, вот! Совсем другое дело!
Когда сентябрьское сильное тепло стало сменяться на октябрьское умеренное, мы с однокурсниками, Денисом и Гришей, поехали на Базалетское озеро, ловить раков. На эту поездку сагитировал меня Боря Бичикашвили, скучавший по ленинградским ракам и пиву. Он уже ездил на озеро, наловил кучу раков и хорошо их пропустил под пиво.
– Главная проблема в ночное время не отсутствие раков, а отсутствие дров, – поделился он со мной. – Надо дрова для костра с собой везти. Приезжаешь вечером, как раз, когда раки уже вышли на прогулку, разжигаешь костёр и кипятишь воду. Пока она закипит – ловишь раков, варишь их, печёшь картошку и дринкаешь, пока не уснёшь.
Так мы и сделали. Взяли брезентовую палатку на двоих, пластмассовый бочонок с пивом и три связки дров. Поехали поездом по Бориному плану, так, чтобы успеть до полной темноты доехать до вершины горы, где и располагалось озеро. Но план имел проколы: автобус на озеро не ходил! К счастью, нас подхватил грузовик тащивший цистерну с горючим.
– Один – в кабину, а двое – верхом на цистерну! – скомандовал водитель.
Так мы и сели, словно на ишака, хорошо, хоть ехали медленно.
На озере была сплошная темень. Мы кое-как поставили палатку и, помня наставления, разожгли поблизости костёр. Хотелось есть, но добычу надо было ещё поймать. Надо сказать, что раки, действительно, вышли на запах сырого, чуть подтухшего мяса. Но пока мы их наловили, костёр сожрал две из трёх наших связок. Начинало холодать, а ни тёплых вещей, ни одеял у нас не было. Не было даже водки – лишь бочонок прохладного пива, которое мы дули в надежде набрать градус и согреться. Ерунда! Когда от костра остались угли, мы побросали туда картошку и забились в палатку. Мы решили согревать друг друга и легли треугольником, но, увы, выпитое пиво заставляло каждого выбегать из палатки к неудовольствию остальных. Утром мы обнаружили, что поставили палатку недалеко от кукурузного поля и от строительства – досок и палок там было до чёрта. Тогда мы заново разожгли костёр, обогрелись и позавтракали картошкой и жаренной кукурузой. Солнце разогрело воздух и озеро так, что мы ещё смогли искупаться. Приключение удалось!
“Голодные, но довольные, мы возвратились домой…”
Пока мы ездили на озеро, знакомые художники отправились в Дагестан, бродить по горам и при случае скупать у тёмного (в смысле, малограмотного) населения старинные предметы искусства подешёвке. Поднялись они куда-то очень высоко и забрались в маленькое горное селение. Начали спрашивать, не продаёт ли кто-то серебро-золото? Мальчишки сказали, что на самом верху горы живёт старый учитель, который откопал клад жёлтеньких монет, с портретом бородатого русского. Но он не продаёт.
Ребята ускорили шаг. Это были интересные сведения. На портрете мог быть Николай II, а монеты – царские золотые червонцы.
Cтарый учитель встретил ребят приветливо, предложил чай.
– Да, – сказал, – это правда. Нашёл монеты, но думаю – подделка. Грош им цена.
Ребята стали просить показать находку. С золотых монет на них смотрел Николай II. Тогда они спросили, почём хозяин продаёт монеты.
– Да я не собираюсь эту ерунду продавать, – ответил он. – Отвезу в Махачкалу, в музей, пусть разбираются.
Тут ребята переглянулись и начали старика уговаривать. А упрямый чёрт долго отказывался, пока, наконец не сдался:
– Раз уж вам так приспичило, то и цена будет большой: десять рублей за штуку, как на них написано.
Ребята друг друга пол столом ногами пихают, николаевские десятки тогда минимум по сто рублей стоили. Словом, скупили они у деда весь клад почти за тысячу рублей, и счастливые привезли домой. Понесли одну монету знакомому ювелиру оценить.
– Красивая подделка! – сказал он. – За рубль возьму. Есть ещё?
Весной произошли интересные события: мы получили приглашения на студенческие праздники в другие города – в Баку и Одессу.
В Баку поехали всей толпой (близко и дёшево). В первый же день гости повели нас в традиционную чайхану. Когда-то я ходил с дедом в такую же чайхану в нашем городе. Бывало это после серных бань, в которых Пушкин парился сто тридцать лет назад. Чай был крепкий, вкусный, пили его из маленьких, в форме груши, сохраняющих тепло, стаканчиков. Назывались они армудами или армудиками.
Бакинцы объяснили, что и стаканчики, и другие атрибуты чайной церемонии служат знаками секретного кода: закрытая крышка на чайнике – пью чай, перевёрнутая крышка на чайнике – нужна добавка, перевёрнутый армудик – можно убирать со стола, блюдце сверху чайничка – нужна девочка, армудик на блюдце сверху чайничка – нужен… мальчик.
Денис слушал-слушал, широко раскрыв глаза, а потом собрал пирамиду: чайничек без крышки, блюдце, сверху армудик, на него – блюдце верх тормашками, сверху новый армудик вверх дном, а на него – крышку от чайничка. Все расхохотались. И вдруг к нашем столу подошёл хозяин-ялдаш, в феске, с золотыми зубами и, плотоядно улыбаясь спросил:
– Ара, что хочешь? Не понимаю!
Денис смутился:
– Это мы просто балуемся.
– Кокетничаешь, да?
Но тут наши гиды перешли на азербайджанский и уладили ситуацию, начинавшую выходить из-под контроля.
Приглашение в Одессу вызвало большой ажиотаж. Гоги сказал мне:
– Официально пошлём троих. Ты будешь руководителем делегации, никто лучше тебя не знает этой кухни. Выбирай ещё двоих, кого хочешь, но помни – в официальной делегации должен быть один грузин и одна девочка.
– А почему девочка?
– Знаешь, в России не разбираются в национальных особенностях. “С Кавказа? Нет ни одной девочки? Значит жопочники!” Даже не спорь!
Я и не спорил. Партия в этих вопросах – рулевой, и наш, и наших жоп. Ей лучше знать. Я только выторговал три социальных пособия на своих друзей. Но надо было выбрать официальную команду получше, и мы стали выбирать.
Грузинским делегатом стал наш студент, член общества любителей книг – Вахтанг Церетели, племянник директора городского винзавода, пожертвовавшего два сорокалитровых бочонка с вином на поездку. Я тут же отправился на главпочтамт и отослал на физфак Одессы телеграмму: “Грузим вино бочках зпт ждите празднику тчк”.
Второй находкой была Аня Гвердцители – красавица с аристократическими чертами лица, золотыми волосами и голубыми глазами. Она была такой скромной и домашней девочкой, что пришлось уламывать её родителей отпустить Аню в командировку. Надо сказать, что несколько одесситов тут же влюбились в грузинскую «принцессу», и даже приезжали ухаживать за ней в Тбилиси.
В Одессе Аня попала в смешную ситуацию. Вахтанг и двое его друзей жили в гостинице. Четверо биофизиков и Аня довольствовались общежитием. Точнее, один из четверых, Антон Стоев, ночевал у своей родной бабушки, нам с Эли и Денисом выделили свободную комнату, Аню же подселили к местным девочкам.
В выходной Аня стучится к нам и смущённо спрашивает:
– Мне велели у вас кое-что выяснить.
– ?
– Пришёл утром к одной нашей девочке её парень и говорит: “Давай, Маш, картошку жарить”. Она соглашается: “Давай!” Тут девчонки начинают собирать свои вещи и расходиться, а я предлагаю: “Я помогу вам картошку почистить”. Девочки засмеялись и говорят: “Они и без тебя справятся, не мешай.” Возражаю: “Я и не собираюсь им мешать, может…” – Парень смеётся: “А что, Маш, может…?” Тут меня девчонки к вам отправили: “Иди, лучше к своим мальчикам, они тебе объяснят, что к чему.”
Пришлось объяснять, но насмеялись мы вволю и даже на время включили этот эвфемизм в свою речь.
В Одессе мы подружились с большой физфаковской компанией, с которой и поныне поддерживаем связи. Это нетрудно, так как большинство и оттуда эмигрировало. Интересно, кто же остался?
Моей первой знакомой и первой одесской симпатией была Мурочка Вороненкова, очень миловидная, хоть и курносая девушка. Мы как-то сразу друг другу понравились. Я по-тбилисски с удовольствием сходил к ней домой в старую коммунальную квартиру с множеством соседей. Маму Муры, оказалось, звали Саррой Вениаминовной, и она сразу же поинтересовалась:
– Ник, а вы – грузин?
– Нет, еврей, – сказал я радостно.
– Тише, тише, для наших соседей это – плохое слово.
Я снова убедтлся, что жизнь в Грузии, действительно, сильно отличалась…
Незадолго до окончания четвёртого курса произошёл странный эпизод. Наша группа биофизиков из восьми человек провозила занятие по биологии в маленькой аудитории со старыми партами школьного типа – с откидывающимися крышками. Не знаю, как это получилось, но рука моя попала в щель парты, а Эли – мой сосед – как раз в этот момент надавил на рычаг – крышку. Я слегка взревел, Эли взвизгнул, все всполошились, но ничего серьёзного не произошло – на руке была лишь ссадина и наливался кровоподтёк. Но Эли был просто деморализован этим случайным актом жестокости. Из глаз его текли слёзы.
– Извини, извини! – твердил он.
– Не переживай, ничего страшного! Заживёт! – я действительно, не сердился на своего друга.
Но он, полный жалости к невинно пострадавшему, схватил мою руку, прижал к себе и осыпал поцелуями. Я был сражён этим необычным проявлением сострадания. Я даже злился на Эли, мне казалось, что он унижает себя этим. К чему? Ну, случилась неприятность, ну извинился. Бывает. Неужели он не верит в моё искреннее к нему расположение?
Конечно, в свои юные годы я и представить себе не мог, что возможно какое-то иное отношение к товарищу, кроме мужской дружбы и верности. Всё остальное, даже излишняя чувствительность, называлось “Ты что, девчонка?”
А летом, мы отправились на военные сборы в Ереван, получать офицерское звание и становиться “настоящими мужчинами”. Это лето надолго врезалось в мою память увиденными картинами и почерпнутым жизненным опытом.
Ехали мы на поезде, вероятно не в спальном вагоне – деревянные отполированные полки в нём были, а матрасов и постелей – нет. Но в молодости – всё просто. До глубокой ночи мы смеялись, болтали, играли и лишь под утро уснули на часок-другой. А на рассвете наш поезд уже прибыл к месту назначения. Встречали нас три армейских грузовика, на которых студентов доставили в полк связи, на окраину Еревана, Канакер, где нам предстояло провести пятьдесят дней лагерей. Но, начиная с самого первого дня, мы столкнулись с таким количеством непривычного и необычного, что исследовательский опыт просто вопил: “Фиксируй данные, обрабатывать и размышлять потом будешь!” И я фиксировал. К концу срока их набралась целая общая тетрадь, которая в коварных руках легко могла стать источником проблем и засадить меня и моих товарищей за решётку, такой компромат на страну Советов она содержала. Но, думаю, это только для юнцов, вроде меня тетрадь несла откровения. Дома они света не увидели, в штаты их везти было, вообще, незачем. Так тетрадь и сгинула вместе с целой страной. Вот сейчас пригодилась бы. А летние записи назывались…
(См. следующую главу, 32)
Nick Neim's Stories 