Часть Первая – Там (Восточное Полушарие)
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ – ФИЗФАК. ЧЕТВЁРТЫЙ КУРС. 50 ДНЕЙ В СТРОЮ (НАЧАЛО)
Первое, с чем мы столкнулись в части, был показательный судебный процесс. Говоря – первое, я не имею ввиду первое необычное явление, которое могло произойти и через недели. Нет, оно озадачило нас в первые же часы в полку. Конечно, вначале нас отвели в каптёрку и переодели. Это было довольно смешно: форму и сапоги раздали произвольно, предложили обмениваться между собой, а кому не подойдёт или не хватит – вернуться. В течение следующего часа наша рота заселялась на третий этаж казармы и переодевалась. Полуодетые студенты казались клоунами – представьте себе человека, например, в гимнастёрке, панаме сапогах и трусах. Но постепенно ребята подбирали вещи, и вид их улучшался. Разумеется, форма сидела на нас как седло на корове, ибо солдаты ушивали и гимнастёрки, и штаны, чтобы не выглядеть чучелами. А мы пока этого не знали.
Потом нас повели на завтрак. Аппетит от вида столовой улетучивался как у пациентов, страдающих животом: вонь, грязь, пшённая каша, залитая… “машинным маслом” (разумеется – нет, но коричневой пахучей жижей под названием комбижир). Я, вспомнив пионерлагерь в Цхнети, быстро засунул ломоть хлеба в карман широких галифе, а другой – с маленькой пионерской пайкой масла – сжевал, запивая чуть тёплым, отдающем химией чаем.
Большинство ребят не ело, они были просто не готовы к подобной пище.
– Безобразие! Разве так можно кормить людей! – ворчали студенты.
– Ничего, привыкните, поправляться начнёте, – утешали солдаты с соседних столов.
Подошли наши офицеры, преподаватели из университета.
– Сегодня вас поведут на показательный суд. Присутствие всего личного состава обязательно – это приказ командира полка. Потом обед, потом опять суд, ознакомление с военной частью и распорядком. Подъём в шесть ноль ноль – роте выделят наставника – прапорщика. Занятия, общевойсковые и специальные, начнутся завтра.
Ладно, мы пошли в клуб, где проходил суд над солдатом, пустившим, в нарушение устава, к себе на пост незнакомца, который пырнул часового ножом, отнял автомат и скрылся. В тот же вечер, под прицелом похищенного оружия, он заставил в парке парня и девушку раздеться догола и заниматься сексом. Чтобы убедиться, что они не инсценируют действие, а по-настоящему выполняют его приказ, он решил ощупать пленников на предмет мокрых мест и нагнулся. Тут голая пара, видимо от безысходности, опрокинула его на землю. Прозвучали выстрелы, кого-то ранило, но прибежала милиция и всех арестовала. Суд над бандитом уже состоялся, а в часть его привезли как свидетеля по делу солдата, и негодяй, беспросветно врал, что солдат его сам заманил к себе на пост. Солдат, разумеется это отрицал, но объяснить, как получилось, что посторонний попал к нему на пост – не мог.
Мы – студенты – ничего не понимали, пока солдаты в зале не объяснили, что многие пускают к себе посторонних с… водкой или едой.
– А, теперь ясно: таким дерьмом кормят, что солдаты соображать перестают! Но что же это специально? Что у них – банда?
Пока механика была не ясна. Лишь очевидно, что солдат обворовывали. Но никаких смягчающих обстоятельств поступку солдата не нашлось, и он загремел в стройбат на максимальный для этого преступления срок – шесть лет.
Обед и ужин подтвердили худшие опасения: вся еда была невкусной, алюминиевая посуда – перепачкана жиром, запахи – тошнотворными. Ребята в возбуждении искали выхода… Прежде всего, многие нашли поблизости местных жителей, взявшихся за деньги хранить гражданскую одежду. Другие припрятали её в ленинской комнате. И лишь некоторые, вроде меня, по разным причинам (дисциплина, отсутствие денег, упорство) сдавали одежду до отъезда домой и играли в новую игру под названием “сборы”.
Наутро нас разбудили истошные вопли:
– Подъём, подъём! Это армия, а не папин дом! Живо вниз, строиться!
Крики исходили от высокого, чернявого прапорщика в залихватски заломленной фуражке. Студенты лениво одевались и спускались на плац перед казармой. Несмотря на ранее утро, солнце нещадно палило. Прапорщик выстроил роту, против солнца, и хитро улыбаясь, заявил:
– Фамилия моя Асратян. Как вы меня будете называть между собой – мне насрать! Обращаться – товарищ прапорщик. Кто ошибётся – пожалеет! Дисциплину я у вас наведу – обещаю! Без всякого рукоприкладства – будете стоять на солнце, пока кровь у вас не потечёт из … – и он перечислил все отверстия организма. – А сейчас, слушай мою команду, панамы снять!
Все стащили панамы. Большинство студентов ещё дома коротко постриглось, но не все.
– Парикмахеры имеются? – спросил прапорщик. – Три шага вперёд!
– Так точно! – двое или трое студентов немедленно приняли условия этой абсурдной игры и вышли из строя.
– Принести из казармы три табуретки и метлу. Три минуты на исполнение. Опоздавшему – гауптвахта!
Прапорщик засёк время, и студенты, проклиная свою активность, рванули на третий этаж. Как раз солдат принёс свёрток и положил его у ног прапорщика. Вернувшиеся “парикмахеры” обнаружили в нём допотопные механические машинки для стрижки, и экзекуция началась. Минут через пятнадцать, вопящие подопытные, под хохот толпы, отказались от дальнейшей пытки, и вернувшийся солдат-парикмахер достриг остатки их волос.
Без четверти восемь прапорщик решил, что утреннего загара пока хватит, и приказал всем стриженным стелить, умываться и – бегом на завтрак в столовую. Остальным – после стрижки подходить, если успеют.
– Нестриженные есть не будут, не застелившие постели – наряд вне очереди!
Что за наряд, куда – никто не знал, но хорошего от этого наставника уже никто не ждал. Мы поспешили. Вот, когда пригодилась лагерная тренировка – стелить кровать на скорость!
В столовую пришло меньше половины студентов. Вчерашний опыт завтрака пригодился. Мы орудовали: комбижир из кастрюль вычерпывали половником в пустые миски, затем снимали верхний слой, соприкасавшийся с коричневой жижей, и тогда обнажилась белоснежная поверхность чистой пшённой каши. Её надо было наложить горой в грязную алюминиевую миску и, обтерев ложку, выедать в этой горе кратер, не прикоснувшись к стенкам посуды. Масла на душу сегодня пришлось больше, так как на завтрак явилось вдвое меньшее студентов. Словом, пока справились.
Что же произошло с теми, кто не пришёл в столовую? Они позавтракали за воротами части, в закусочной, принадлежащей местному фермеру. Хозяин сразу же понял, что солдаты в странной форме, смахивающей скорее на пожарную, это – студенты из благословенного Тбилиси – источник благ, которые бог послал в помощь его семье. Жена и дочки хозяина, как заведённые взбивали яйца, резали кручёный армянский сыр, разогревали лепёшки, нарезали помидоры и кинзу, разливали по стаканам мацони и чай. Это был настоящий пир знакомой домашней еды. Цены немного кусались, но счастливым беглецам из армейского мира было всё равно.
Не всё равно оказалось прапорщику Асратяну, который вступил в спор с начальником сборов подполковником Куниным, защищавшим своих подопечных. Прапорщик считал, что нарушение устава снизит дисциплину курсантов, а подполковник не видел ничего плохого в том, что “солдат” будет хорошо накормлен, пусть и за свой счёт. Оба мнения базировались на конкретных обстоятельствах. Хоть и военный, Кунин был преподавателем университета, с его связами и традициями, и предпочитал блюсти их, а не сомнительные правила сборов. Прапорщик же хорошо знал из азов марксизма, что любая власть даёт блага и стремился их не упустить. В конце концов он получил свою мзду с трактирщика, которому объяснил, что не может разорваться и одних студентов водить в столовую, а других в закусочную. Поэтому он запретит курсантам посещать трактир, если только…
– Какие проблемы? – сказал фермер. – Приведёшь курсантов – покормлю тебя бесплатно, пришлёшь одних – компенсирую тебе деньгами.
Хозяин закусочной прекрасно разбирался и в бизнесе, и в людях. Они ударили по рукам. Прапорщик ни разу не ел в трактире со студентами.
За каких-нибудь два дня произошло расслоение на бедных, кто ел в столовой, и богатых, кто питался в трактире и кучу промежуточных, но оптимисты и пессимисты определялись вовсе не этим.
Скоро все студенты на собственной шкуре испытали воспитательные приёмы прапорщика. Он за всякую ерунду назначал наказания, но не типичные армейские физические нагрузки. Он совершенно не хотел никого обидеть. Он назначал полковую гауптвахту, которую прощал за пять рублей в сутки. Помещением гауптвахты служил вонючий сарай, где в углах копошились и сопели огромные, размером с кошку, крысы. Все их боялись. Крыс, замеченных во дворе, забивали камнями и кирпичами. Жили крысы за плацом, в канализации одноэтажного сортира, куда ночью обычно никто не входил, а тем более без сапог. Да и днём, сидя над воронкой, приходилось внимательно поглядывать, кто там лазает под тобой, сопит и так и норовит отхватить твоей плоти.
Большинство студентов быстро откупались от сарая. Это было наподобие взаимоотношений с ГАИ. Полицейский останавливал машину и объяснял, в чём провинность. Либо водитель платил немедленно взятку, либо получал наказание. За три наказания – отбирали права, заставляли пересдавать экзамены. Словом, проще было платить, кроме тех случаев, когда водитель был уверен, что полицейский ошибся в правилах, но случалось это крайне редко. Всё же они были профессионалами в правилах движения, так же, как и прапорщик – в армейских уставах, в отличие от нас.
Позже мы столкнулись с развитием гауптвахтенного бизнеса. Кто-то из наших студентов схлопотал пять суток, причём в сарае его не оказалось. Вернулся он отдохнувшим и посвежевшим. Согласно начальной версии, его перевели на городскую гауптвахту, но критики она не выдерживала. Тамошний начальник был известный садист, не кормил, заставлял бегать по кругу до изнеможения, мог натравить солдат и избить любого заключённого. Словом, Тэмо признался, что заплатил вдвойне и провёл пять дней в Тбилиси.
Однажды утром я получил сутки ареста в полку, но, понимая, что это лишь проверка на вшивость, а не заслуженное наказание, попросил прапорщика:
– Передайте пожалуйста подполковнику Кунину, что я на гауптвахте, на случай, если генерал Гроздьев будет меня искать.
Прапорщик взглянул на меня, по его собственному выражению, “как Ленин на буржуазию” и сказал что-то по-армянски, отправив и курсантов, и генералов в один и тот-же ворот (по-армянски это – жопа). Но мина была заложена. Через час-другой, сдав Кунину роту для занятий, он поинтересовался:
– А какое отношение генерал Гроздьев имеет к курсанту Нейману?
– Они издают плакаты для радиационной подготовки, а что?
– Нет- нет, ничего, проверял правда ли это?
– Да, правда. Я сам, когда узнал, вначале не поверил.
– Ладно, Нейман сейчас прибудет, он выполнял моё поручение.
Большинство времени мы проводили на занятиях со своими педагогами. Нам показывали настоящие станции дальней связи – машины, напичканные аппаратурой. Мы поражались, как можно доверить такую машину лейтенанту вроде нас? Мы не знали практически ничего, ни как они работают, ни как починить что-то в случае поломки. Единственная роль такого командира машины была приказывать сержанту и двум рядовым, которые что-то волокли в нажимании рычагов. Многие понимали: “В случае войны сверхсрочники нанесут значительный урон своей армии. А кадровые офицеры?”
В полку нашей студенческой роте выделили четверых офицеров: командира – начальника химической службы полка, капитана Круглевского и трёх лейтенантов. Капитан был настоящей военной косточкой – поджарый, высокий, и специальность свою знал.
– Гоголадзе, что будешь делать при ядерном взрыве?
– Приму горизонтальное положение.
– Это верно. А как ляжешь, на спину или на живот?
– … Э-э … на спину лягу, товарищ капитан.
– Ага! Это, чтоб увидать, как яйца полетят!
Командовали взводами молодые лейтенанты. Один непрерывно рассказывал случаи про свою станцию, типа:
– Представляете, переключаю я по ошибке тумблер ДС из П2 в П1, сажусь на волну командующего учений и слышу, как у него на переприёмном пункте тянут по очереди связистку.
– И что ты сделал?
– Слушал, пока рядовой Иващенко дрочить не начал, тогда отключился.
– Что ж ты человеку кончить не дал.
– Ещё чего! И так весь пол в машине заплёван и замусорен…
Другой лейтенант постоянно хвастал со сколькими женщинами он сношался, и в доказательство показывал свою записную книжку со списком национальностей. Рассказы его звучали так:
– Когда я взял её за грудь, узбечка как вздрогнула, русская как вскрикнула, украинка как застонала, а когда раздвинул ноги, грузинка как вздохнула, еврейка как всплакнула, армянка как задышала, ну и тому подобное.
Мы всё пытались найти какую-то закономерность в его межнациональных совокуплениях, но кроме того, какой он молчаливый партнёр – ничего не получалось. Мы спрашивали его:
– А ты сам, Гена, когда-нибудь какой-нибудь звук издавал?
– Вы что, ребята? – говорил он. – Я же офицер!
В моём взводе командиром был щуплый малец, по фамилии Лещенко, родом из-под Ростова. Его рассказы сводились к героическим битвам стенка на стенку по воскресеньям и праздникам. Он говорил:
– Вы, грузины, мирные люди. Я дрался 63 раза в жизни и 4 раза разбивал противнику голову: бревном, доской, колом и дубиной.
– А людей не жалко было, Алексей?
– Да вы бы на них только взглянули – это не люди, а вылитые убийцы, они б меня голыми руками придушили.
Но в целом он был очень мирным и скромным парнем, на пару лет старше нас.
Отдельную касту в полку составляли, прапорщики. Как правило, это были люди, нанявшиеся, по крайней мере, на пять лет для работы в армии. Им присваивалось звание, промежуточное между солдатами (рядовыми и сержантами) и командным (офицерским) составом. Форму они носили офицерскую, а зарплату получали ниже, чем офицеры, но выше вольнонаёмных в армии. Но… они знали все входы и выходы, как правило, были из местных и хорошо ориентировались в той жизни, что окружала стены части. Они разворовывали военное имущество и сбывали его гражданским лицам. Прапорщик, начальник пищеблока, ежедневно выносил мясо с кухни. Однажды наши ребята открыто спросили его, не боится ли он таскать мясо, иногда целую ногу от туши? Он был страшно удивлён такому вопросу.
– А кому, вы думаете, мясо идёт – старшим командирам! Или, вы думаете, мои дети мяса не хотят? Хотят, три раза в день!
С пищей мы сразу поняли, что солдат обворовывают. Возможно, в других частях – поменьше, но в этой – дотла. И солдаты находили свои пути. Они отнимали и объедали слабых и новичков (обижать новичков называлось дедовщиной), воровали, всё что плохо лежало, например, с охраняемых ими же объектов, и подрабатывали, где только возможно. Командиры сдавали солдат внаём на работы (это называлось – помощь населению), там солдат хоть прилично кормили.
За наши весёлые пятьдесят дней мы были свидетелями ревизии в части. Распечатали склады и обнаружили ужасающую недостачу. Полупустые продуктовые – это понятно и естественно. Вещевые – не здорово, хотя наш прапор только хихикал: “Тулупы зимние с голубым мехом не залёживаются! Панамы и комбинезоны – тоже.” Но самым ужасным, с точки зрения мирных людей, были разграбленные запасы оружия: автоматов, пулемётов, гранатомётов, ящиков патронов, гранат и всевозможной амуниции. Как знать, сколько людей погибло из-за чьей-то алчности!
Но никто из начальства не пострадал: ревизоров подмазали, бумаги они подписали. А мы вспомнили бедного солдата, осуждённого в первый день.
Однажды, сразу же после подъёма, в части объявили тревогу. Построили всех, солдат и студентов в один ряд на стадионе. Дежурный офицер шагал впереди, двое сержантов за ним вели под руки довольно уродливую женщину лет сорока, с чёрным, перемазанном мазутом лицом. Офицер объявил, что часом ранее, на территории части было совершено групповое изнасилование этой женщины. Чтобы она не кричала, солдаты макали её лицом в лужу мазута возле гаража. А сейчас состоится опознание.
Женщину медленно повели вдоль строя. Студенты нервно шутили:
– Держитесь, сейчас это пугало кого-нибудь опознает!
Было ясно, что она не случайный предрассветный турист на территории военной части, а дешёвая проститутка, которую заманили и обманули солдаты, и сейчас она из мести или корысти сорвёт куш с кого попало.
Но женщина никого не узнала. Тогда она попросила дежурного:
– Можно они все достанут члены?
– Нет! – отрезал дежурный. – Опознание по лицам, а не по яйцам!
– А если бы я была совсем слепая, всё равно не разрешили бы?
– Разрешил бы лица ощупать.
– А, ну да, мошонки же у них на мордах растут…
Дежурный офицер рассердился.
– Гражданка, мы вам помогаем найти насильников и отдать их под суд, а вы вместо благодарности ещё и недовольны.
– Мне их суд не нужен, пусть заплатят как обещали.
После этих слов процедуру прекратили и всех со стадиона распустили. Как потом мы узнали, женщине дали продуктов с кухни, а она подписала бумагу, что претензий к N-ской войсковой части и членам её личного состава не имеет.
В этот день даже я пошёл обедать в трактир. Я знал, что, пользуясь списанием на женщину, начальник кухни украдёт всё остальное. И точно, мясо и даже сало из кастрюль исчезли полностью.
В части случались неожиданные встречи.
В первые дни я обнаружил библиотеку. Маленькая комнатка с тремя-четырьмя столиками и книжными полками имела своего начальника. Зав. библиотекой был прыщавый солдат в очках. Литература на полках сводились к библиотечке солдата и сержанта (про храбрых пограничников и всяких шпионов), кое-какой классике и подписке газет и журналов.
– А что-нибудь интересное имеется? – спросил я для очистки совести.
– Порнуху хотите? – предложил солдат.
– Конечно, – согласился я, гадая, что же получу.
Это оказался зачитанный до дыр номер “Иностранной литературы” с романом Апдайка “Беги, кролик, беги”.
Как-то раз я познакомился с молодым лейтенантом Денисом Серёгиным, которого призвали на два года в армию после университета. Он служил в соседнем пехотном полку в Канакере. Денис показал мне школьную тетрадку, исписанную примитивными грязными ругательствами. Например, на первой странице, в три столбца по двадцать раз, а всего – шестьдесят раз было написано “ёб твою мать”.
– Это твой дневник? – спросил я, немного струхнув.
Денис расхохотался.
– Да, нет. Я в своём уме. Это результат эксперимента Льва Николаевича Толстого, повторенного в условиях Советской власти. Несу показать замполиту.
И он рассказал мне следующую историю.
Служа в армии, граф Толстой задумал отучить солдат ругаться. Он знал, что никакие приказы или наказания не помогут, и решил действовать личным примером. Он изобрёл свой собственный “язык” и в подходящих случаях выкрикивал что-нибудь эдакое:
– Ах, воротить твоего кума на пасеке через кипяток!
Солдаты аж замирали от ужаса, не понимая смысла, но чувствуя силу слова. К сожалению, эксперимент прервался из-за перевода поручика Толстого в Крым. Его место занял новый офицер, который был знатным матерщинником. В первый же день он понёс солдат в бога-веру-душу мать, думая произвести впечатление, но деревенские парни лишь смеялись:
– Эх, ваше благородие, тут до вас граф Толстой заворачивал, куды вам до него!
Денис решил велосипеда не изобретать и начал с фразы Толстого:
– Ах, воротить твоего кума на пасеке через кипяток!
Солдаты, естественно, опять, как и сто лет назад, ничего не поняли, но поколение было совершенно другое, обиделись и настучали замполиту:
– Лейтенант Серёгин оскорбляет наше национальное достоинство. Он обзывает нас искорёженными словами из наших языков. Если что не так, пусть прямо по-русски скажет.
Замполит вызвал Серёгина:
– Ты что себе позволяешь в Советской армии!
– ???
– Солдаты жалуются, что ты оскорблял их национальное достоинство, коверкая слова их языка. Это, ёб твою, недопустимо! Ты что охуел от службы?
– Да я, товарищ подполковник просто, как граф Толстой, сказал: “Ах, воротить твоего кума на пасеке через кипяток!”
– Лейтенант Серёгин, ты сказал: “Ах ворот твой кунэм, на пох секим через кипу-то!” По-армянски ворот – жопа, кунэм – ебать, по-азербайджански пох – говно, секим – ебать, а с какого бодуна ты кипу-то жидовскую прихерачил? Забыл, как ругаться на русском? Я тебе напомню! Бери тетрадку и пиши: на первой странице “ёб твою мать”, на второй… – и он продиктовал по выражению на все двадцать четыре страницы. – Дома заполнишь всю тетрадь в три столбца и покажешь мне. А чурок этих сраных будешь крыть только по писанному! Ясно? Выполнять!
Наш прапорщик, видимо, в воспитательных целях, а может и для пополнения доходов, придумал систему нарядов, то есть работ, от которых можно было откупиться. Прежде всего это были наряды на кухню. Мотивировка в случае кухни была верной: раз студентам не нравится чистота в пищеблоке, пусть наведут там порядок.
Я был в числе первой десятки, отправленной в такой наряд. “Подумаешь, – рассуждал я, – что я посуды не мыл?” Но это оказалось сложнее, чем мы себе представляли. Во-первых, бойлер работал плохо и кипятка не давал. “Радуйтесь, – сказал повар-солдат, – половина из вас обварилась бы!”
Во-вторых, алюминиевые миски, покрытые слоем жира, в мыльной воде не отмывались и страшно скользили. Да что там миски, мы сами скользили на полу кухни как на льду.
– Чёрт с полом, – решили студенты, – но миски мы отмоем!
Скинулись, прикупили пищевую соду, и работа закипела. Нет, к завтраку мы не успели, но к обеду миски и ложки сверкали, как новые. Солдаты в столовой поражались, что это – праздник или проверка, и не накормят ли их по-человечески в связи с этим? Но их ожидания не оправдались. Более того – наши тоже. После обеда миски опять были покрыты слоем поганого застывающего как стеарин комбижира. Вечером мы столкнулись с новой проблемой: мытьё котлов. Огромные по пояс котлы были вмонтированы в плиту и не переворачивались. Мыли их так: солдат залезал внутрь и ударами ног в сапогах очищал внутреннюю поверхность котла от пригоревших кусков каши – с завтрака и капусты с салом – с обеда. (На ужин давали рыбу, которую томили на алюминиевых тарелках, упакованных стеллажами в том же котле). Отбитые от стенок куски еды вычерпывались, затем заливалась порция воды из шланга и снова вычерпывалась. Процедура повторялась до тех пор, пока жидкость на дне котла не казалась чистой. Другой, чайный котёл, не мыли вовсе. Стенки его были чёрными от постоянного заваривания чая.
Мне лишний раз стало ясно, что Этька Гринберг, переехавшая в Израиль, была права, и что менять надо не бойлер или посуду, а всю систему в целом!
Как-то раз нас собрали в ленинской комнате. Пришёл замполит полка читать нам специальную лекцию для офицеров.
– Никаких записей, сведения секретные! – предупредил он.
Мы были заинтригованы. Наверно, о новом оружии! Мы всё же физики, нам можно рассказать, мы и поймём, и оценим.
– Знаете памятник воину-освободителю с немецкой девочкой на руках? – спросил он. – Как вы думаете, как часто такое бывало?
Мы были обескуражены. Откуда нам знать?
– Крайне редко, – сказал замполит. – А вот, уничтожали мирное население и насиловали – часто. И не потому что русские – звери, а потому, что солдат любой армии звереет. Каждый офицер должен знать, что тяготы армейской жизни, призванные закалить бойца, вызывают порой необычное поведение. Мало того, офицер должен уметь на это реагировать! Тема сегодняшней лекции – сексуальные преступления в армии.
Полтора часа, не шелохнувшись, мы слушали лекцию о росте гомосексуализма и педерастии в рядах Советской армии, с подробным описанием отдельных случаев, в которых присутствовала жестокость и суровое подавление личности. Салаги, забитые стариками, залитые мочой, перемазанные спермой и экскрементами вешались, выбрасывались в окна, но иногда и встречали обидчиков огнём оружия. И я мысленно бежал с ними от этого, на ходу передёргивая затвор. Тюрьма и армия дышала в затылок моей молодой жизни…
Однако большую часть времени жизнерадостность превалировала. Я мало страдал от сборов, воспринимая всё как своеобразную игру. Однако многие мои друзья сильно переживали. Они чувствовали себя беззащитными перед лицом всевозможных притеснителей. И в день окончания сборов, с утра пораньше они уехали домой на автобусе, хотя билет в этом случае надо было покупать самим и целый день потеть в жаркой машине без кондиционера.
Я думаю, что напряжение многих людей было вызвано самой атмосферой в части: воровством, притеснениями, неравенством и, в конечном счёте, борьбой за существование, где сильный может обижать слабого.
(Продолжение “50 дней” следует)
Nick Neim's Stories 