Часть Первая – Там (Восточное Полушарие)
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЯ – ФИЗФАК. ЧЕТВЁРТЫЙ КУРС. 50 ДНЕЙ В СТРОЮ (ОКОНЧАНИЕ)
Через пару недель, когда нервы у многих порядком напряглись, произошёл инцидент. Двое ребят поругались за место в грузовике, один из них, высоченный здоровяк Зураб с грузинского сектора настаивал, что Мераб, грузинский еврей с русского сектора, нахально залез в машину на выделенное для него место. Тот отрицал, утверждал, что ему дали это место, потом что недавно он перенёс операцию на копчике. В конце концов Зураб схватил Мераба за гимнастёрку и обещал выкинуть на землю с грузовика так что копчику не поздоровится. Мераб, видимо, испугался, схватил лом и обещал проломить Зурабу череп раньше, чем его копчик коснётся земли. Теперь Зураб струхнул и отстал, но злобу затаил и обещал отомстить.
Парень он был, видимо, злопамятный и с того момента в роте начало расти напряжение. Когда только можно, на виду у всех, он грозил Мерабу лютыми мучениями и вызывал на “честную” драку. Честной её можно было назвать с трудом, сравнивая мускулатуру обоих. Но Мераб хвастливо отвечал, что размазал бы врага по стенке, но не может из-за операции на копчике, как будто ему жопой надо было сражаться. Зураб дразнил его бабой и исподтишка бил. То за волосы дёрнет, то кулаком в рёбра, то сапогом по жопе. Он хотел, чтобы Мераб бросился на него, но этого не происходило. Мераб изображал нечеловеческие физические и душевные мучения, умолял защитить от несправедливости всех друзей, всех студентов русского сектора и самого сильного человека на курсе и настоящего знатока боевых единоборств –Виктора. Но тот не любил Мераба, не верил его версии и держался в стороне от склоки. А многие ребята переживали, видимо, ставя себя на его место. Эли говорил:
– Это безобразие! Терпеть такое невозможно.
– А почему Мераб грозится размазать Зураба, а не дерётся.
– С махиной? Ты бы подрался?
– Ну, просто так нет, а чтобы прекратить издевательства – да.
– Почему же ты за Мераба не подерёшься, он же не может после операции.
– А ты был на той операции? Почему ты ему веришь? И потом, он не мой близкий друг. За тебя я бы пошёл драться, а поведение Мераба не по мне.
– Но он всё же еврей.
– А разве национальный вопрос замешан в конфликте? Нет! А мы его хотим добавить?
Через несколько дней, когда уже всем осточертели разборки и разговоры произошёл тайный совет. Ночью меня разбудили и позвали на обсуждение. Группа ребят с грузинского и русского секторов решала, как поступить:
– Давайте Ника послушаем, он со всеми дружит, любит шутить, врагов не имеет, жопу никому не лижет, по-грузински говорит, хоть и русский еврей.
“Ого! – подумал я. – Это вам не комсомольская рекомендация…” – и сказал:
– Очевидно, что примирение невозможно.
Все одобрительно закивали.
– Остаётся честная драка до первой крови. Никаких предметов, лежачего не бить, по копчику – тоже не бить! Место – умывальник. Время – завтра утром. После драки – мир и никакой мести!
– Ура! Молоток! Коротко и ясно! – каждый стукал меня по плечу, так что оставались синяки.
Но я чувствовал моральное облегчение. Спать, скорее!
Наутро бойцы сошлись в умывальнике на третьем этаже. Точнее не сошлись, а стояли в противоположных углах. Рефери, Виктор, напомнил простые условия боя.
– Нарушителя накажу, – сказал он, и все поняли, что наказание может быть гораздо хуже драки. – Вперёд!
– А-а-а! – закричали соперники и бросились друг на друга.
Мераб знал, что ему надо держаться подальше от здоровенных кулаков Зураба, то есть поближе к нему самому, а что касается первой крови, то он наметил, как её вызвать. Он вцепился ногтями в плечи Зураба и рванул, что было силы. Кровь хлынула из-под содранной кожи, от боли Зураб взревел и боднул Мераба в лоб. От столкновения в глазах у обоих помутилось, и кровь потекла ручьём из обоих носов.
– Бой закончен, пожмите друг другу руки! – объявил Виктор.
Обе стороны остались недовольны, но склоки в части прекратились.
А я находил удовольствие в чём только мог: в чтении Апдайка, в сериале “Семнадцать мгновений весны”, который в то лето впервые вышел на экраны телевизоров, в записях фактов и впечатлений. Даже трудности службы воспринимал с оптимизмом: гоняли на стадионе – стану сильнее, мало поел – похудею, добыл увольнительную – погуляю в Ереване или пойду в баню.
Поход в баню, завершавшийся горьким чёрным кофе с мороженным, был несомненным удовольствием в сорокаградусную жару. Но переносилась она в сухом климате Еревана легче, чем тридцатиградусная – в Тбилиси при стопроцентной влажности.
Однажды мы встретили в городе знакомого по “Дню Физика” студента Ереванского университета, Ашота. Родители его были в отъезде, и он пригласил нас к себе домой, сказав “только без всяких церемоний”. Знаете, что мы сразу же обговорили? Разрешение принять душ!
В гости к нему пришла подруга, Нина, которая накрыла на стол в гостиной. Всё – в лучших кавказских традициях. А мы пока купались, причёсывались, подглаживали гимнастёрки на кухне, чтобы в грязь лицом не ударить. И тут к нам входит Ашот и говорит:
– Ребята, только к вам одна просьба. Вы страшно материтесь, как зэки. Нина очень стесняется.
– Мы? Не может быть.
– Поверь, Ник, я не вру. Вот что ты сейчас сказал Гурами?
– Я сказал: “Зачем ты гребешок на стол кладёшь?”
– Ты так, видимо, подумал, а вслух произнёс: “Хули ты бля гребешок на стол кладёшь?” Нина аж подскочила!
Оказывается, мы перестали замечать мат в нашей речи. С того дня мы стали следить за этим и искоренять ругань, чтобы вернуться домой в исходном состоянии. В казарме даже ввели штраф – рубль за плохое слово.
На выходные многие получали увольнительные и группами отправлялись гулять. Те, кто за деньги держал гражданскую одежду у жителей, неподалёку, часто сбегали вечером в город. Это были богатые ребята, которые ездили на такси гулять в рестораны, а ночью возвращались. Но меня пожрать и выпить мало интересовало. Когда грузинским ребятам привозили из деревни посылки – огромные баулы с жареными цыплятами, хачапури, овощами и фруктами, бутылками домашнего вина, вся казарма в миг обезумевала. Десятки рук тянулись к горам снеди, баулы нередко разрывались в клочья, за ними цыплята, хачапури и всё остальное. В полчаса вся снедь уничтожалась, будто стаей саранчи. Объедки и шкурки валялись по всей казарме, а хозяин пира с друзьями, обычно напивались, если не вином, то докупленным самогоном.
Чёрт его знает, видимо гордость, которая не позволяла мне в школе как собачка кормиться американской жвачкой из чужих рук, запрещала принимать участие в этих вакханалиях. Только раз, когда знакомый парень с грузинского сектора пригласил меня на банкет, я с удовольствием посидел за столом смешанной компании и отведал замечательной домашней еды.
Гражданку многие прятали бесплатно, в ленинской комнате. Но это – до поры до времени. Когда в части засекли, что студенты переодеваются и сбегают, капитан Круглевский явился с солдатами в казарму и предложил сдать вещи добровольно. Ребята отрицали, что них есть вещи. Тогда капитан приказал разобрать пенопластовый потолок в ленинской комнате. Свалившуюся с потолка одежду и обувь сложили в мешки. Потом он подошёл к огромному бюсту Ленина и постучал по его голове. Звук был глухой, без резонанса. Капитан приказал:
– Ленина раком!
Солдаты мгновенно перевернули колоссальный бюст и извлекли из него несколько пакетов с вещами.
– Ваша одежда может быть заражена паразитами и насекомыми, поэтому будет химически обработана и передана в камеру хранения.
Крыть было нечем, но некоторые студенты купили новые вещи и заново их перепрятали. Во всех случаях, походы в город и в форме, и без неё продолжались.
Я запомнил, как мы с друзьями решили отметить день рождения Эли и пошли на сеанс “чтения мыслей” Тофика Дадашева, который показывал трюки наподобие Вольфа Мессинга. Я любил подобные сеансы, но вечно хотел продемонстрировать, что никакого реального чтения мыслей не существует, что мастерство артиста основано на сверхчеловеческой внимательности к идеомоторным движениям зрителя. Стоит лишь завязать глаза… не исполнителю, а зрителю – “источнику” мыслей, как опыт провалится. Телепатируй сколько хочешь, ты не сможешь скорректировать действия реципиента, так как не видишь их.
Разумеется, все артисты знали это и потому никогда не соглашались на тест со зрителем, у которого завязаны глаза. Но всё равно, было весело.
После сеанса мы пошли в небольшой ресторанчик и заказали кебабы и ламаджо – блины с мясом. Официант поинтересовался, как это вышло, что солдаты к ним забрели, не часто такое случается. Мы рассказали, что у нашего друга день рождения, а все мы – далеко от дома и хотим устроить ему маленький праздник. Каково же было наше удивление, когда официант принёс нам на стол графин молочного напитка тан и сказал, что это – вместе с едой – за счёт шеф-повара, у которой сын в армии, а сегодня его день рождения тоже, и она надеется, что люди, там, где он служит, к нему хорошо отнесутся…
Мы подняли тост за здоровье новорождённых. Мы тоже надеялись.
Наступил день стрельбищ. С утра нас отправили на полигон марш-броском километров на семь или десять. Тащились мы по жаре с амуницией и автоматами медленно и лишь к обеду добрались до каких-то пастбищ, где стояли мишени. Здесь предстояло опробовать автоматы и пистолеты. Наши офицеры очень волновались, не дай бог какая травма или ранение! Но всё прошло гладко, не считая неожиданного появления пастуха.
– Не стреляйте, не стреляйте! – кричал он. – Одна уже пала!
То ли глупые овцы, сами забрели на полигон, то ли хитрый пастух пас их на чужой земле сознательно, но так или иначе, одна овца попала под обстрел и пала жертвой.
– Что я в колхозе скажу? – сокрушался пастух.
Подполковник Кунин вёл себя как отец солдатам. Он предложил:
– Либо ты качаешь права, и мы заявляем, что ты незаконно пас овец на территории принадлежащей армии, либо жаришь овцу, угощаешь солдат, и мы свидетельствуем, что единственная овца сама по себе забрела на полигон.
– Ага! – поддержал я педагога. – Мы все видели, как она под колючей проволокой по-пластунски ползла.
Пастух обещал подумать и выбрал третье решение – не поднимать шума, но и не скармливать мясо студентам, а увести стадо и унести ценный груз.
А мы продолжили стрельбы. Самый меткий награждался возвращением в часть на машине. Нежданно-негаданно этим победителем оказался… я. Пистолет Макарова заряжали всего тремя патронами. Один из моих попал в девятку и два – в десятку – один в другой. К меткости это не имело никакого отношения, а вот к моим растёртым и распаренным в сапогах голеням – прямое – мне не пришлось тащиться пешком обратно.
В части я снял сапоги – о, ужас! Ноги до колен были покрыты красной сыпью. Я пошёл в санчасть. Врача не было, фельдшер тупо взглянул и сказал:
– Утром приходи, если не пройдёт – смажу зелёнкой.
Утром краснота уменьшилась, но надо было попытаться получить освобождение от сапог. Я пошёл в санчасть, где мне смазали голени и йодом, и зелёнкой, и вазелином. Отлично! Когда я показал ноги лейтенанту Лещенко, прапорщику Асратяну и подполковнику Кунину, тех чуть не вывернуло от вида “гноя”, стекающего по буро-зеленоватой, почти трупной, плоти.
– Конечно, конечно, неделю без сапог! Ещё не хватало, чтобы тебе ноги ампутировали, – посочувствовал добродушный Лещенко.
Хорошо, что в образ гангрены все поверили. Больше меня никто не осматривал, и только видя в строю солдата в галифе и кедах неодобрительно качали головой, но от моего предложения “Показать?” – решительно отказывались.
Чем больше мы оставались в армии, тем больше свыкались с распорядком и находили пути к спокойной жизни. Ну, например, когда-то была проблема – тёмный сортир с крысами. Как её решили? Действие желудка наладили в дневное время, а мочились прямо в умывальник на третьем этаже. В самый крайний, за дверью. Место это было укромное, но кран не работал, вода не шла и постепенно раковина пропахла мочой. Это обнаружил прапорщик Асратян, знаток армейских нарушений. Он понюхал раковину, покрутил неработающий кран и всё просёк. Тогда он пошёл к подполковнику Кунину и браво козырнув, отрапортовал:
– Разрешите доложить, в умывальники ссут!
Кунин испугался. Он понял, что в умывальнике был суд, то есть самосуд. Этого ему ещё не хватало!
– Какой суд? Над кем суд?
– Да не суд, а ссут, – объяснил Асратян.
Но до Кунина не доходило.
– Не пойму я вас, товарищ прапорщик, это как?
– А вот так! – сказал прапор. – Достают и ссут, – и он пантомимой изобразил процесс.
– Как вам не совестно, товарищ прапорщик, употреблять…
– Не надо мне про блядь!
– Я этого слова не говорил!
– Даже и не знал! Развели с вашими студентами грязь и антисанитарию. В тумбочках у них объедки пищи, книги, тетради. Крысы лезут, солдата со второго этажа укусили. Будь моя воля, я бы всё из тумбочек в говне утопил.
– Так. Отставить! – приказал Кунин. – Вы, товарищ прапорщик, знаете Эйнштейна?
– Я всех студентов лично знаю, такого среди них нет.
– Конечно нет. Это гений. Они читают его труды!
– Так это они у Эйнштейна научились в умывальники ссать?!
– Прекратите уподоблять…
– Снова блядь?
– Не передёргивайте, я сказал нечего разговаривать, как бля… а чёрт тебя дери! Ладно. Свободен. Спасибо, что доложил. Я этот вопрос с ними решу, не ссы!
И действительно, решил. Вызвал зам. ком взводов, троих наших студентов, и объяснил, что раз крыс боимся, то, во-первых, всю еду из тумбочек – долой, солдата со второго этажа уже одна укусила, а раз в раковину мочимся, то только в ту, где проточная вода, чтобы никаких запахов! “Терпите – мало осталось!”
И тогда мы все поняли, что экзамены сдадим, всё будет в порядке.
А экзамены надвигались. Мы уже почувствовали их волнующую близость. Надо было что-то делать. Тогда мы достали экзаменационные билеты и начали писать на них шпаргалки. Я вплотную занимался этим вопросом. Билетов было тридцать. Нас – около девяноста. Каждый билет надо было дважды скопировать. Я вёл записи, кто какой билет пишет, кто переписывает. Такое количество шпор было нужно на случай, если их нельзя будет выносить обратно или если у кого-то на экзамене шпору отнимут. В общем-то, все были включены в наше связное бутлегерство, но один студент дотянул до последнего дня и не сдал третью копию обещанного билета № 11.
Наступил день экзамена. Я с кошёлкой шпаргалок и списком студентов направлял поток бумаг в класс и принимал вынесенные наружу. К сожалению, одиннадцатый билет повторился дважды и оба раза шпаргалки остались внутри.
Настала моя очередь. Разумеется, я вытащил № 11. ЕКЛМН! Я вытянулся по стойке смирно:
– Разрешите отвечать, товарищи офицеры?!
– А готовиться?
– Я готов!
Подполковник Кунин сделал торжествующий жест рукой, мол, знай наших. Печатая строевой шаг, я подошёл к столу, подбородок вперёд, и отрапортовал:
– Рядовой Нейман для сдачи экзамена прибыл! Вопрос первый, – и пошёл чесать.
Что я там говорил – не помню. Мой первый офицерский наставник, подполковник Ким, который служил военным атташе в Корее, всегда шутил:
– Нейман подходит на пять, рапортует на пять, отвечает на три, отходит на пять – твёрдая четвёрка ему обеспечена.
Но и потом, кое-что я знал. И в станциях разобрался, что в них операции на внутренних панелях описаны. И радиационные шуточки помнил, и счётчики Гейгера – не проблема. Главным камнем преткновения были для меня поганые непонятные радиосхемы, нарисованные коричневым и жёлтым, и привезённые с нашей кафедры. Вот тут-то и крылся мой вечный вопрос, как сами офицеры-преподаватели в этом разбираются? Они могли просто знать наизусть ход тока. И тут я вспомнил Тофика Дадашева. Знать ничего не надо! Надо видеть, как идёт ток. Более того схемы всегда начинались с жёлтых линий, к которым позже добавлялись коричневые разветвления. И я сделал свой выбор: это же армия! Коричневое – дерьмо, туда не ходи, а жёлтое – солнышко – туда ходи!
Так я и сделал. И сдал на отлично! Без всякой шпаргалки. Знай наших!
Последний вечер в армии прошёл как выпускной. Скинулись, накрыли столы в ленинской комнате, пригласили наших кафедральных офицеров во главе с Куниным и наших полковых офицеров во главе с Круглевским. Прапорщик забежал ненадолго опрокинул стопку за успехи и смылся, пока все были трезвыми. Потом разошлись офицеры, потом такие как я – не сильно пьющие. А выпивохи остались и гудели всю ночь. И что же? Просыпаемся мы и видим – кругом обрывки белья, на всех – рванные майки. А Вовка Абоян бегает, обмотавшись простынёй и причитает:
– Какого чёрта трусы порвали? Кому они мешали? У меня других нет, я эти постирал и на спинку кровати сушить повесил, надо же!
Наконец, проснулся один из выпивох и рассказал, что они стали в карты играть и один на другом порвал майку. В ответ же порвать было нечего, так как партнёр сидел без майки.
– Да зачем тебе именно моя майка? Хочешь порвать, – там человек пятьдесят в майках спят. Пошли их рвать!
Идея эта им показалась очень смешной. Они пошли рвать подряд майки всем, кто в них спал или повесил на спинку кровати. Так приказали долго жить Вовкины трусы. Я летом маек, вообще, не носил и посмеивался, конечно, не над ребятами, а над ситуацией, которая максимально шарахнула Вовку. Но он хохотал вместе со всеми, хотя Эли, Антону, Мише и многим другим история казалась оскорбительной.
Многие высказывались, что надо бы затейника наказать, а он похрапывал себе. И тут придумали вот какой трюк. Все кровати в нашей казарме стояли на полу, но их можно было собрать в два уровня. Тогда кровать со спящим осторожно, не раскачивая, подняли вверх два десятка рук и закрепили кровать во втором ярусе, а потом стали скандировать:
– Гоги! Гоги! Гоги!
Гоги проснулся под потолком и дико заорал. Потом посмотрел вниз и заорал снова. Мы умирали с хохота, когда он слезал сверху.
– Как я туда попал? – спросил он.
– Порванные майки подняли, – ответили ребята, и тогда Гоги стал хохотать вместе со всеми.
На завтрак мы уже не пошли, решили, что в городе поедим. Некоторые стремились отправится домой как можно раньше, то есть на утреннем междугороднем автобусе, и им надо было спешить. А у меня и Дениса было полно времени до отхода вечернего поезда. Но надо было ещё купить в городе красивые подарки для моей семьи. Забегая вперёд, скажу, что мне удалось это сделать. Покрытые глазурью расписные тарелки и кошелёк из тиснённой кожи до сих пор хранятся в нашей семье. За лето я потратил пятьдесят рублей. На всё! Для сравнения, только за еду в трактире ребята выложили от пятиста до тысячи. Хорошо, если это сделало их более счастливыми.
Итак, я пошёл в камеру хранения и получил свои мятую гражданскую одежду, но, чтобы не стоять в казарме в очереди за утюгом, я решил найти его где-нибудь ещё, и вспомнил о женском батальоне. О нём я ещё не рассказывал.
На территории полка был расквартирован особый батальон связи. Особым он назывался потому, что был женским. В него нанимались девушки с гражданки. Вроде как прапорщики. В первые же дни, полковой врач, грузин, познакомил нас с медицинским уставом в армии. Он сказал:
– Запомните несколько армейских правил.
Первое. Если вам плохо – обращайтесь к командиру. Только он решает, болен подчинённый или нет. Если он сочтёт нужным – отпустит в медпункт. Там вас полечат и дадут заключение для командира, а он уж определит, как поступить дальше.
Второе. После уборной и перед едой старайтесь мыть руки. Меньше шансов подхватить кишечную инфекцию.
Последнее. Не ходите в женский батальон! Это убережёт вас от венерических заболеваний. Лучше любая шлюха с гражданки, чем оператор из батальона связи.
Звучало это устрашающе. Мы, вначале, не поверили врачу. Ясно было, что его подослали, полагая, что студенты из Грузии доверятся ему как земляку. Но, как будто специально, мимо нас прошли две блондинки в форме связисток.
– Смотри, теляток привезли, – сказала одна.
– Что-то очкариков много, это не солдаты, – добавила вторая.
У нас был перекур. Пару храбрецов немедленно прицепились к связисткам и пошли их провожать. Не знаю, что мальчишки им там наговорили, но через пару минут девки погнали их, матеря последними словами. Я такого давно не слыхал. Это немедленно убедило всех, что девки – гадкие, не достойные нашего внимания, и никто никогда близко не подходил к их бараку. Батальон связи стал для нас синонимом дома греха или разврата.
Позже, когда мы освоились в части, то узнали, что на КПП (контрольно-пропускном пункте) в конце журнала увольнений был записан длинный список имён солдат и телефонов их казарм и станций связи. Девушки-связистки, вернувшись после работы, в городе, возбуждённые домогательствами штабных офицеров, прямо с проходной вызывали солдат к себе общежитие. Тоже на предмет связи. Во всяком случае, все так считали. Солдаты относились с пониманием к судьбе девиц.
– В некоторых русских городках мужиков не сыскать. А в армии и работа, и каждые шесть месяцев новый призыв.
Итак, я направился… в батальон связи. Мой расчёт оказался верным. Мелодичный девичий голос из-за первой же двери общежития, куда я постучал в поисках утюга, пригласил меня внутрь. Я вошёл и обмер. Две девушки в белых лифчиках и трусиках гладили свои военные юбки и рубашки защитного цвета.
– Виноват! – сказал я, и сделал “кругом”.
– Повернись, малыш, – мурлыкнула одна, – разве тебе не нравятся красивые женские фигуры и бельё?
– Нравятся, – кивнул я, преодолевая спазмы в горле.
– Посмотри, Таня, какой хорошенький, – улыбнулась мне другая девушка, надевая юбку. Студент?
– Да.
– Хочешь любви? Приходи вечером.
– Да, хочу, – искренне сказал я, забыв обо всех прежних страхах. – Очень хочу, но мы сегодня уезжаем.
– А что же ты раньше не заходил? Запрещалось?
– Не было времени. А теперь… сокрушаюсь.
– И мы тоже. Жаль, что сейчас – никак! На дежурство в штаб заступать. Но гражданку тебе погладить успеем.
И они за пять минут отгладили мои вещи. Я проводил их, точнее они проводили меня до нашей казармы возле самых ворот в часть.
– Прощай, Ник, – сказали девчонки и по очереди, а потом и вместе расцеловали меня на глазах изумлённых солдат из КПП и студентов на плацу.
– Теперь я понимаю, – сказал Эли, – куда ты иногда исчезал по вечерам.
– Не угадал, – буркнул я в сердцах. – Я, козёл, в сортире мастурбировал.
– В тёмном? Вонючем? С крысами? Ври кому-нибудь другому!
Я взглянул на друга признательно.
– Ты прав, старик, извини, – соврал я. – А теперь, вот, раскаиваюсь.
А это последнее слово, пожалуй, было чистой правдой.
Вернулся я домой лейтенантом запаса, сильно похудевшим и сильно помолодевшим, так как был очень коротко, не по моде пострижен, но чувствуя себя повзрослевшим. Моя крайне юная внешность, видимо притягивала городскую шпану, вымогавшую у школьников послабее и поскромнее мелочь. У меня перед началом последнего курса, повторилась давно забытая сценка школьных лет.
На улице, на центральном проспекте, меня зацепил какой-то хулиганистый пацан:
– Гони рубль! А то…
– Ты с кем так разговариваешь, воротить твоего кума на пасеке! Да знаешь кто я такой?!
Парень ожидал чего угодно, но не такого ответа, поэтому, видимо, растерялся и спросил:
– А кто?
– Я офицер Советской армии! – гордо заявил я.
– Ты? Ой, не могу! – парень хохотал так долго и сильно, что слёзы покатились из его глаз. – Ладно, свободен, твоя шутка больше рубля стоит.
И мы разошлись. Лещенко был прав, в Грузии жили миролюбивые люди.
Nick Neim's Stories 