КАК ВСЁ НАЧИНАЛОСЬ

ЛЁГКАЯ НАУЧНАЯ ФАНТАСТИКА

Друзьям моих студенческих лет посвящается  

Эта история произошла так давно, что почти никого из свидетелей её уже не найти. Одних нет в живых, другие разъехались по дальним странам. И лишь море шумит всё так же, и по-прежнему играет галькой прибой.

Мы удобно расположились за столиком на втором этаже приморского ресторана с красивым видом на бухту. Мы – это трое отдыхающих из одного города и одного университета: два бывших дипломника и один бывший соискатель, успешно защитившие свои дипломы и диссертацию до начала летней поры. Однако связывала нас не столько университетская принадлежность, сколько пляжное братство и любовь к хорошему обществу. Дело в том, что мы уже не первое лето встречались на Медицинском пляже, облюбованном научными сотрудниками и союзом композиторов. Видимо, демократичность обратно пропорциональна весу одежды на теле: люди в плавках и купальниках теряли прежние ориентиры и находили себе собеседников по геометрии тела и ширине улыбки.

Итак, мы обедали.

Я и Леван приступили к шашлыку из копченого мяса, а Фред Гельман, кумир молодёжи, читавший нам на третьем курсе теорию поля, ещё не расправился с харчо – рассказывал очередную интересную историю из своего бессчётного арсенала наблюдений и гипотез:

– Вы Эмика знаете? Чечиладзе?

Ну, кто не знал этой колоритной личности! Страстного любителя научных новшеств и авантюриста дартаньяновского типа, Эмиля Георгиевича, который заведовал приморским аквариумом и по совместительству возглавлял лабораторию альтернативных методов лечения, все за глаза звали Эмиком.

– В истории зарождения знаменитого “противоракового” препарата Катрексина я, можно сказать, был свидетелем зачатия, – продолжал Гельман. – Дело было так. Однажды, когда вас тут ещё не водилось, приехал на отдых Денис Фунт-Лиховецкий-сын.

Наши с Леваном глаза заблестели в предвкушении интриги. Папу Лиховецкого все знали и любили. Он был ядерной знаменитостью, как Сахаров, а сын, Денис, не только глубоко знал биологию и физику, но и хорошо владел словом: вечно шутил, острил и был душой общества, впрочем, как наш Фред, который продолжал:

– А тут, на пляже, как раз Эмик растянулся – резался в дурака с Микой Таривердиевым. Денис, как бы невзначай, говорит:

– Слыхали, американцы из акул хотят добывать противораковое средство?

– Почему из акул? – оживился Эмик.

– Да потому, что вроде бы они раком не болеют.

– Угу, – сказал Мика, – они же не люди. Каким ещё раком?

– Положим, не человечьим, о котором ты подумал. Просто акулы – самые древние из живущих на Земле животных. Точнее, рыб. Они старше динозавров. Современные акулы доели вымирающих ящеров, а сами, как ни в чём не бывало, остались поджидать человека…

Эмик быстро соображал:

– Вы, Денис, хотите сказать, что за эти миллионы лет они должны были бы вымереть от рака?

– Может, и не хочу, просто пересказываю кулуарные беседы: не желают акулы ни вымирать, ни болеть раком.

Эмик заволновался:

– Значит, в их организме есть вещества, препятствующие бесконтрольному делению клеток. И где бы вы их искали?

– В лаборатории организма – в печени! – подвёл итог Денис.

Возможно, вся беседа была одним из розыгрышей Дениса, возможно, смесью гипотез и домыслов, но предприимчивый Чечиладзе немедленно решил вступить в соревнование с Америкой: добыть катер, отловить маленьких черноморских акул – катранов, выделить экстракт из их печени и опробовать на безнадёжных больных. Таков был его план.

И предприятие закрутилось. Как обычно, тайное становится явным. “Чечиладзе вроде нашёл эликсир молодости”. В таком искажённом виде информация дошла до стареющих членов Политбюро. В прямом и переносном смысле. Препарат испробовали на втором секретаре, у которого… уменьшилась простата со всеми вытекающими последствиями. И – понеслось: выделили средства, открыли лабораторию, спустили штаты. Механизм заработал. И вскоре препарат Катрексин стал новым дефицитом.

– И что? – забыв о шашлыке, спросил Леван. – Хоть одному пациенту помогло?

– Это уже медицинская тайна, – развёл руками Фред. – Увидите Эмика – спросите сами.

Весь вечер мы с Леваном обсуждали рассказ Гельмана.

– Похоже на розыгрыш, – сказал Леван. – Может, Фред нас разыграл?

– Скорее Денис разыграл Чечиладзе.

– Как бы там ни было, Чечиладзе разыграл Политбюро на целую лабораторию.

– Смотри, – заметил Леван, – гипотеза трещит по швам: кто проверял, болеют ли акулы раком? При чём тут вымирание? И раз не вымерли, что, значит, рака нет?

Я тоже подключился:

– Древние акулы как раз вымерли! Ещё до динозавров. А больных акул могут поедать их сородичи, или в очень чистой среде мирового океана заболеваемость низкая…

 – Похоже, там, в Политбюро, попались на удочку.

– Не впервой. Вон Лысенко как всех одурачил.

– Одурачить начальство, вообще, нетрудно. У нас электронщик от нечего делать собирал сынишке космическое ружьё. Академик Ш. застал его зачарованным красочным миганием светодиодов и завыванием акустических схем и поинтересовался:

– Над чем задумался?

– Над бластером! – пошёл ва-банк инженер.

– Сам вижу, что над бластером, – решил не ударить лицом в грязь учёный. – Я имел в виду: проблемы с деталями есть?

– Это – весело, – заметил Леван. – Но могут пострадать люди, которые вместо тяжёлого лечения потянутся за волшебным средством.

– А сколько акул теперь погибнет! – добавил я.

Весь вечер мы посвятили дискуссии о науке, природе, лечении, но история на этом не закончилась, а как ни странно, получила неожиданное продолжение.

В те времена большинство курортников селилось в частном секторе. Обычно студенты находили жильё подешевле, на окраинах. Леван регулярно снимал комнату вблизи пляжа и курсировал туда-сюда в одних шортах. Зато вечером он редко появлялся в городе – наслаждался сельской идиллией.

Мне, наоборот, очень нравилось жить в центре: всё близко, включая приморский бульвар – место вечернего моциона. Правда, каждое утро приходилось целый час добираться до любимого Медицинского пляжа, но прогулка на кораблике по морю была мне по душе.

На мою удачу, на работе у родителей появился новый сотрудник, чья тёща владела огромным домом возле бульвара и плантациями в горах. Можно сказать, что проектный институт получил пансионат в центре курорта, или, наоборот, пансионат получил проектный институт в столице.

Самое поразительное, с чем я столкнулся в доме Марго – так звали огромную носатую, но доброжелательную хозяйку – был раб. У меня самого челюсть отвисла, когда Марго представила мне как раба здоровенного мосластого мужика – Василия – с пропитой, коричневой от загара и шершавой как неструганая доска физиономией. Он подметал, когда я вошёл во двор и стал представляться хозяйке.

– Очень рада! У вас чудесные родители. Располагайтесь как дома. Василий, отнеси вещи в голубую спальню.

Мужик, ни слова не говоря, подхватил с земли мой набитый книгами чемодан, играючи закинул его себе на плечо и умчался вверх по лестнице. Я недоумённо взглянул на Марго.

– Не удивляйся, – сказала она. – В разных местах – разные обычаи. Этот человек – мой рабочий, слуга. Но работает он не по найму, а по приговору. То есть он – мой раб. Одно моё слово – сядет в тюрьму, за то, что раньше совершил, а с примерным поведением – отработает на воле. Я его кормлю, содержу, семье заработанные деньги перевожу. Они не нарадуются. Заодно Василий от алкоголизма здесь лечится. Смотри, не давай ему денег – тут же пропьёт. Он обязан всем постояльцам помогать, но если очень захочешь его отблагодарить – дай чаевые мне. Клянусь, всё до копейки его семья получит.

Я был сражён наповал. Никогда в жизни о таком не слыхивал. Скоро поспеет урожай, и Василия отправят в горы на плантации. Это слово у меня прочно ассоциировалось с его статусом раба. Некоторое время я недоумевал, как это возможно в двадцатом веке? Но потом Василий рассказал, что сам добровольно выбрал такой вариант, вместо суда и отсидки в далёком холодном крае. Вообще, Василий оказался любопытным мужиком. Он описывал квартирантам, а Марго сдавала только знакомым и людям по рекомендации, свои потрясающие истории, которые те принимали за алкогольные конфабуляции.

– Я начал службу весной сорок шестого года, – с удовольствием затягиваясь моими ароматными сигаретами, начал он свой рассказ. – Это был первый призыв в Советскую армию, а не в РККА. А мне не только с названием повезло, но и с родом войск. Попал я в химические войска. Солдаты радовались: войны нет – не убьют! Кто знал, что многие из моих однополчан не вернутся домой? Весной сорок девятого наш полк перевели в Семипалатинск. Дембель задерживался, обещали – к концу лета. Никто не мог и предположить, что солдаты на себе испытают силу ядерного взрыва.

– Василий, – перебил я рассказчика чувствуя одновременно крайнее эмоциональное напряжение и недоверие, – ты хочешь сказать, что пережил атомный взрыв?

– Ну даб конечно! Никто не верит! От тех, кто ближе к взрыву был, ничего не осталось. Я, конечно, подальше был и в танке. Вовсе не все померли. Кто выжил – болел. Мучились от ожогов, язв. Всех рвало, волосы выпали, инфекции задолбали.

– И всё прошло?

– Как видишь. Только детей нет, и на коже наросты поганые.

Василий своими грубыми дубовыми руками неловко приподнял рубаху, и я чуть не вскрикнул: на всей поверхности тела, то там, то здесь топорщились серо-коричневые корки, напоминающие кору яблони. В центре груди синими чернилами был неумело наколот противогаз в фаллическом стиле, а под ним – надпись “За мирный атом!”

– Да тебе к врачу нужно! Кожному! Исследоваться! И вообще, выглядит как… – я вовремя прикусил язык.

– Что? Как рак? Не удивлюсь, – вздохнул Василий. – Наши многие от него померли. А мне к врачу нельзя, нелегальный я здесь. И исследоваться не желаю. Довольно на мне опытов поставили. Но главное всё же не в этом, а в том, что я прекрасно себя чувствую. Не рак это.

Спорить с Василием не хотелось. Как необразованный мужик, лечившийся от алкоголизма, мог знать, рак у него или нет? А если история про Семипалатинск не выдумка, то… Словом, я решил посоветоваться с Эмилем Георгиевичем Чечиладзе.

Фред обещал мне посодействовать. Видимо, он позвонил Эмику, во всяком случае, заведующий лабораторией альтернативной медицины и производитель Катрексина появился на нашем пляже через пару дней после беседы. Он вежливо поздоровался со всеми знаменитостями из союза композиторов, а Плисецкой поцеловал ручку.

– Ну, целители, – весело спросил Эмик, когда мы отошли в сторону, – где же ваш пациент? Он не хочет прийти ко мне в лабораторию?

– Наверное, нет, – вздохнул я и рассказал историю Василия. – Скажу честно: я бы ни за что не попросил препарат, если бы не особые обстоятельства жизни “нашего раба”. Его не дома лечить надо, а в НИИ исследовать.

Эмик нахмурился:

– В альтернативную медицину не веришь, а туда же – Катрексин клянчить.

– Оставь парня в покое, – вступился за меня Фред. – Он за бедолагу переживает.

– Знаешь, – сказал Чечиладзе, – я сам поговорю с пациентом. Марго я хорошо знаю, она не будет против лечения. Главное, чтобы Василий не отказался.

Мне казалось, что Эмик специально так сказал, ведь он уже знал из моего рассказа об отношении Василия к уколам.

– Не так уж переживай, – посоветовал Леван. – Если пациента не осматривал врач, то пусть хотя бы Чечиладзе это сделает.

– Леван прав, – добавил Фред. – Заочно назначать препарат нельзя. И не забывайте: в приличных странах у больного всегда есть право отказаться от лечения.

Когда я вернулся, Василия уже не было в доме. Его отправили в горы на уборку урожая.

– Тётя Марго, а Чечиладзе не заходил? C Василием не говорил?

– Заходил, конечно. Поговорили они в подсобке, где Василий спал, целитель разложил на столе ампулы, хозяйство для уколов и пошёл руки мыть к крану во дворе. А в это время Василий вылакал бутылочку спирта и закусил Катрексином из пяти ампул. “Жидкой рыбой”, – как он сказал.

Эмик был вне себя:

– Настоящая дубина, этот ваш Буратино, – кричал он. – Пускай обратно в полено превращается!

“А почему он так сказал, сынок, ты не знаешь?” спросила Маргою

Я отрицательно помотал головой. Действительно, не знал, а себе объяснил так: съеденная сыворотка либо бесполезна, либо… даже опасна.

   На этом, я думал, история об альтернативном лекарстве и необычном пациенте окончилась вместе с летним отдыхом на тёплом и ласковом море.

Мы с женой настроились на приятный вечер. Вечеринки в Рокфеллеровском институте всегда проходят отлично: интригующие доклады, острые дискуссии, замечательные собеседники и вкусные коктейли. В сегодняшнюю программу входило сообщение доктора У. об открытии гена-модератора, способного включить процесс изменения генома. На десерт демонстрировались отрывки из будущего фильма журнала International Geographer “Разумные приматы”. Показали говорящих обезьян в Африке, обезьян-убийц в Южной Америке и вдруг, к моему удивлению, камера перенесла зрителей в хорошо знакомые мне места. Да-да, на зелёные склоны гор, вблизи незабываемого тёплого моря моей юности. Годы разрушили прежние реалии. Изменились страны, люди и, оказывается, обезьяны. Репортёр с оператором из журнала вылетели на разведку, привлечённые сообщениями местных жителей.

Свидетели рассказывали с экрана.

Горожанин: “Война и разруха коснулись заповедников, откуда обезьяны убежали в горы. Там холоднее, но животным прокормиться легче”.

Житель горного селения: “Обезьяны появились неожиданно. Наверно, из зоопарка сбежали. Чего удивляться, люди же бегут”.

Его жена: “Вначале мы думали, что мальчишки по ночам фрукты на плантациях воруют, а потом муж устроил засаду и узнал в ворах больших обезьян, какие в питомнике были”.

Пастух: “Обезьяны поселились вон в тех пещерах на склоне горы, видите, за кладбищем. Деревья здесь уже плохо растут, одна только яблоня на могиле у бездомного появилась, других нет. Животные прячутся в пещерах, а за едой каждый раз спускаются к садам и плантациям”.

Репортёр: “Кладбище расположено как раз на границе альпийских лугов. Поэтому обезьяны нашли в пещерах относительно спокойное место для жизни, однако растут там только ягоды на кустах, и за фруктами приходится спускаться на значительные расстояния”.

Охотник: “Когда я впервые рассказал друзьям, что у костра грелись обезьяны, приятели посмеялись и посоветовали мне пить меньше чачи”.

Репортёр: “Первым сообщениям никто не верил, но теперь жители селений убеждены, что произошло чудо – бог создал нового человека на Кавказе. Некоторые старые и глубоко верующие люди совершают паломничество к месту стоянки обезьян и приносят продукты в качестве поклонения акту творения. Мы с оператором Джоном Робертсоном тоже поднялись сюда, доставив обезьянам рюкзак апельсинов и печенья”.

На экране возникли кадры обезьян, разбирающих подарки, а затем камера стала приближаться к входу в пещеру. Темнота.

Оператор: “Узкий вход в пещеру. Сейчас включу фонарик”.

Неожиданно просветлело.

Оператор: “К моему удивлению, свет исходит не из фонаря и не из отверстия в своде. Это свет костра, горящего в пещере!”

На экране появляется горящий костёр. Рядом с ним охапки хвороста.

Голос репортёра в наушниках оператора: “Джон, быстрей уходи, к пещере направляются несколько обезьян. Две – с палками в руках”.

Быстро мелькают кадры. Это оператор ретируется под прикрытие цивилизации.

Репортёр: “Теперь, когда сообщения документально подтвердились, мы надеемся привлечь средства для полноценной научной экспедиции, чтобы понять, с чем мы столкнулись: с врождённым изменением поведения животных или приобретённым, а то и результатом дрессировки. Жители ближайшего села уже внесли поэтический элемент в историю с обезьянами. Они называют убежище обезьян “пещерой Адама”. Нам удалось найти истоки легенды, которую поведала нам местная долгожительница, девяностопятилетняя Марго Саная”.

Старуха: “Ничего нового я вам не расскажу. Так уже бывало. Чтобы стать людьми, надо вкусить плод с древа познания добра и зла. Такое дерево оказалось здесь. И его единственный плод съели обезьяны”.

Репортёр: “А чем отличается яблоня на могиле от других яблонь?”

Мы видим одинокое дерево на простом могильном холмике.

Старуха: “Это дерево само раньше было человеком, который познал много зла, принёс другим немало бед, но, надеюсь, искупил это”.

Репортёр: “Большое спасибо за интервью и высказанное мнение. Не кажется ли вам, уважаемые зрители, что любому важному явлению сопутствуют легенды и народное творчество? Но это – тема нашего следующего фильма”.

Звуки музыки. Титры. В кадре – сиротливое дерево на могиле. Камера приближается.

– Посмотри, – сказала моя жена. – Эта страна никогда не изменится. Вроде бы объект поклонения, да и людей там – два с половиной человека, а хрен всё равно пририсовали и приписали, небось, какую-то гадость под ним.

На стволе яблони, между двумя воздетыми, словно руки к небу, ветвями, синим химическим карандашом были символически изображёны круглые очки и ребристый хобот противогаза.

– За мирный атом! – сказал я и допил свой коктейль.