Часть Первая – Там (Восточное Полушарие)
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ШЕСТАЯ – НИИТО. СИСТЕМОТЕХНИКА И ЖИЗНЬ
В сентябре, всё ещё полный летними лирическими чувствами, я вошёл в здание Министерства Здравоохранения, гадая, что же уготовила мне судьба. Помню, что меня долго футболили из комнаты в комнату – никто не понимал, что я здесь делаю и чего от них хочу. Наконец, по коду на моём направлении (документе) определили, как найти запрос, и начали звонить в предполагаемый институт. Это оказался Институт Травматологии и Ортопедии. Там тоже ничего не понимали и отказывались от физика. “Вы своём уме, – говорила трубка? – Мы врачей принимаем, а не физиков?” Но постепенно дело стало проясняться.
В те годы стало модным внедрять электронно-вычислительные машины, а попросту компьютеры, во все отрасли хозяйства и производства. Называлось это системотехникой. Как это делать и как совмещать гигантские машины (персональных компьютеров тогда не существовало), занимающие целые здания, вычислительные центры, с работой цеха или операционной, никто не знал. Но пытались. И на этой зыбкой почве плодилось, как обычно, много проходимцев, почувствовавших лёгкий доход и тёплые места.
Таким был мой первый шеф Роман. Конечно, у него было отчество и фамилия, но все вокруг звали его по имени. Это было принято в Грузии. К замдиректора института, доктору наук, все обращались по детскому прозвищу – Чичико, что значит человечек или малыш, хотя в официальной обстановке величали по имени-отчеству – Альбертом Тициановичем.
Но вернусь к Роману. Во-первых, он был говнюк. Он откровенно рассказывал, как выпрыгнул из перевернувшейся машины, катящейся по склону, оставив в ней своего маленького сына. Я был поражён его доводом:
– Что толку гибнуть вместе? А так, будет кому за ребёнком-инвалидом присмотреть.
Во-вторых, он был подхалимом: любому начальству он лизал… всё что лизалось и даже разговаривал немного согнувшись, как официант у стола богатого клиента. С подчинёнными он держался высокомерно и холодно. Когда здоровался – протягивал два пальца. Но, видимо, чуял, что системотехника, в которой никто лыка не вяжет – прибыльная кормушка. Закончив медицинский институт, он защитил диссертацию по модели травматического шока на собаках. Расскажу – не поверите! Время от времени Роман делал какой-нибудь эксперимент на собаке в операционной вивария. Например, исследовал как меняется тот или иной показатель крови при травме и кропал статью в журнал экспериментальной медицины. Однажды я был свидетелем того, как он, залепив морду собаке и привязав её к столу, взрезал ей живот скальпелем и бил молотком по внутренностям. После первого же удара, я обложил его матом и ушёл. Он потом смеялся над моей трусостью и глупостью:
– Это наука. На модели собаки, мы, защитники человечества, учимся, как спасать людей в случае тяжёлой травмы, особенно, на войне.
Я подозревал, что Роман врёт, прикрывая свой садизм научной пользой, и упрекал себя в малодушии, что просто ушёл, а не врезал ему в самодовольную морду. Но я сомневался, будучи воспитан реагировать лишь хорошо всё обдумав.
В недавно созданной лаборатории, помимо шефа и меня, работало четыре человека. Все с высшим образованием, все – по блату.
Самой умной была одна девушка, Женя, окончившая кибернетический факультет нашего университета. Она была совершенно одинокой (родители её скончались) и слегка помешанной. Полная, неуклюжая, с толстыми линзами в очках, неухоженными волосами и ногтями, она говорила очень тонким и тихим голосом, как мышка. Женю взяли на работу по просьбе заведующей отделом патологии, у которой в состоятельном доме Женина мама, бежавшая из Молдавии во время войны да так и оставшаяся в Грузии, работала экономкой. Девушку в институте все жалели и нередко угощали домашней едой после праздничного ланча. Она не стеснялась, брала, радуясь заботливости людей, а в ответ предлагала убрать со стола и помыть посуду. Обычно ей разрешали…
Целыми днями Женя сидела за книгой по системотехнике, читая об алгоритмах оптимизации решений и создания искусственного интеллекта. Но иногда она неожиданно поднимала голову и говорила в пространство:
– А знаете, Эйнштейн был женат на двоюродной сестре.
Или:
– Представляете, за право провести ночь с Клеопатрой мужчины отдавали жизнь!
С детства неравнодушный к психическим отклонениям, я решил “поэкспериментировать” над Женей. Я показал ей испорченный прибор, у которого от незначительного сотрясения дрожала и двигалась стрелка.
– Смотри, – сказал я, – когда в комнате включают вентилятор, электромагнитная индукция отклоняет стрелку.
Женя с недоверием посмотрела на меня, на прибор, несколько раз включила и выключила вентилятор.
– Я поняла, – широко улыбнулась она. – Ты меня разыгрываешь. Дело вовсе не в вентиляторе, а в сквозняке. Стрелка отклоняется, когда открывают дверь, независимо от вентилятора.
Я до сих гадаю, что же это было – невероятная наивность или утончённый сарказм?
Две другие сотрудницы – Лия и Ламази были совершенным балластом в научном отделе. Лия по образованию была педагогом грузинской литературы, но работала у нас на полштата, и в час дня уже уходила домой. Хотя, что значит работала? Она ничего не делала, кроме как непрерывно вязала, да и не могла бы ничего делать в этой области при всём желании. Теоретически, она могла бы перевести оригинальную научно-техническую статью с грузинского на русский, но текстов, нуждающихся в подобном переводе, в то время в природе не существовало.
Ламази, что по-грузински значит красавица, была очень миловидна, но обладала толстой попой и кривыми ногами. Их она ужасно стеснялась и вздрагивала, когда мужчина оказывался позади. Ламази закончила биологический факультет педагогического института и нашла убежище от сельской школы в нашем приюте системотехников. Она несла функции секретаря-машинистки, без какого-либо напряжения: ну, кофе Роману сварить, ну, страничку напечатать.
Завершал группу “ценных” сотрудников Автандил. Как выпускник Политехнического института он работал инженером, но что делал у нас в системотехнике – загадка. Он легко мог сменить лампочки, прикрутить провода, починить замок в двери, но алгоритмы, программирование и его внедрение в медицину было далеко от его понимания. Внешне это был статный интересный молодой человек с выступающими надбровными дугами и тяжёлой нижней челюстью. Вид него был как у вышибалы, но при этом он очень боялся начальства и лебезил перед Романом. Однажды, в порыве откровения, он признался мне, что его дядя работал на фашистов во время оккупации и бежал с ними в Германию. Я не вполне был уверен, что это – правда, а не провокация, хотя по манерам Автандила, вполне представлял его прислужником злых сил.
Вот вкратце о составе нашей кунсткамеры, в которой я проработал два года. Иногда мне стыдно, что я не повернулся и не ушёл через неделю. Фикция была очевидная. Но мама, с которой я поделился сомнениями, настаивала, что так себя не ведут: с плеча не рубят, скоропалительно не решают, а переходят в заранее подготовленное место. Звучало это анекдотично, как совет женщинам из старинного индусского трактата о любви “Ветви персика” – “после детальных и разнообразных поз в течении двух недель совокуплений, перейти к новому, заранее подготовленному партнёру”. Но, поскольку “новым партнёром” и не пахло, мне оставалось по-прежнему “совокупляться” с лабораторией системотехники НИИ Травматологии и Ортопедии – НИИТО. “И ниисё!” – добавлял я.
Возглавлял институт Травматологии Республики некий функционер от медицины. Разумеется, он был кандидатом, но не доктором наук и даже не заведующим отделения, а просто врачом в отделении детской травмы. Хозяином грузинской ортопедии и травматологии был академик А. Думаю, что он один из немногих в Грузии был глубоко знающим специалистом в своей области с большим опытом работы в столичных центрах и большой деловой хваткой. Именно она позволила ему опубликовать статью о новых методах лечения костей аппаратом типа устройства Илизарова, и, когда последний подал на государственную премию, отхватить половину.
Об этом ходило много сплетен, но позже, из частной беседы с академиком, я понял, что это – правда, и академик – опытный рэкетир.
Но в медицинском авторитете ему нельзя было отказать. Когда он приходил в наш институт, все аж подтягивались. Тем не менее, основная работа академика была в Медицинском институте и его клинике, поэтому Министерство предпочитало держать здесь у руля власти свою марионетку.
Заместители директора были значительно более представительными врачами, чем он сам. Оба – доктора наук, более развитые и умные, но, видимо не полностью достигшие местного истеблишмента.
Один из них, Зам директора по науке, Чичико, важный персонаж воспоминаний о моей первой работе. Позже я расскажу отдельную интересную историю с его участием (возможно, это будет рассказ-вставка).
С Чичико, то есть с Альбертом Тициановичем Картвелидзе наша семья знакома поколениями. Их, семья, переехав из Гори, где папа Тициан успешно врачевал под управлением жены Ады, приобрела большую квартиру неподалёку от дома дедушки Неймана. Младшая сестра Чичико, Тинатин, была одноклассницей моей тёти Лии, а сам юный Альберт был её симпатией в юности. Помимо привлекательной внешности он обладал склонностями к наукам и часто предпочитал прогулкам с заводной Лией – занятия дома. Мне подобное поведение знакомо по моему другу Саше, которого порой вытащить из дома было невозможно. “Заниматься должен,” – говорил он, и все доводы становились бесполезными.
Тётя Ада охраняла сына от “вертихвосток” типа моей тёти. А также, думаю, она не считала девушку из еврейской семьи подходящей парой для сына. Увы, даже в наше время самая изобретательная охрана не всегда может предотвратить теракт. Одна из девушек Альберта “залетела”, и он женился на ней, чтобы избежать скандала. Девушка, кстати тоже была из весьма состоятельной медицинской семьи, студентка мединститута, и впоследствии, как и Чичико, стала доктором наук и профессором. Но у тёти Ады был крепкий характер. Когда её дочка решила выйти замуж за “выскочку” из “глехской” (крестьянской) семьи, кардиолога Омари Мгеладзе, который тоже стал доктором наук и профессором, отношения с ней на долгие годы были прерваны. Что и говорить об этой “бесстыдной женщине, хитростью забравшейся под бедного мальчика”? Она всю жизнь прожила за стенкой, в комнате, на том же балконе. Маленьких детей, мальчика и девочку, к ней не пускали, и обнять их она могла лишь украдкой. Со временем у неё сложились очень напряжённые отношения со своим сыном, которой был низкого мнения о матери. Дочка постепенно смягчила своё сердце и добилась права посещать маму, когда ей вздумается. Может, у неё был сильный характер, как у бабушки Ады. Во всяком случае, по стопам мамы она стала патологоанатомом, и они вместе смотрели в окуляры микроскопов глубокой ночью. Кстати, ночь – это не метафора, и не время секретных свиданий. В семье Картвелидзе поддерживался необычный режим: они спали два раза в день по три-четыре часа. Чичико где-то вычитал, что это был метод Наполеона, которого он очень уважал и заказал его портрет маслом. Могу засвидетельствовать, что вся семья была очень успешна в занятиях и диссертациях. С обоими детьми в старших классах я занимался по физике, готовя их к поступлению в мединститут, оба запоминали уроки буквально наизусть, хорошо соображали в решении задач и, добившись золотых медалей, поступили в мединститут, сдав лишь один экзамен, физику, на отлично.
Но вернусь к Чичико. Когда я начал работать в НИИТО, то с радостью узнал, что имею здесь довольно весомого покровителя в его лице. Он был Зам директора института по научной части. Конечно, более значительный пост принадлежал Зам директору по медицине, или главврачу. Важность такого поста в Грузии зависела от распределения пациентов, а, следовательно, дохода, ибо большинство людей платили хирургам за операции, а палатным врачам ещё и при выписке. Но и риска было больше, ибо за такое могли и посадить. Однажды главврача арестовали. Многие переживали, жалели его. Чичико так выразился по этому поводу: “Не волнуйтесь, он откупится. У него три дома, в каждом – по три спальни. Если конфискуют всё, но оставят хоть один матрас с любой кровати – на три поколения хватит!”
Но на собраниях главврача нещадно клеймили, подмигивая друг другу. Я старался избегать эти и всякие другие собрания. Лживость политики была гораздо противнее, чем любые самые непристойные шутки, в которых Чичико был мастак.
Покровительство Чичико сводилось к удержанию меня от конфликта с партийным или комсомольским начальством.
“Не лезь на рожон! – говорил он. – Все одинаково думают, но неприятности имеют те, кто много выступает. Не хочешь приходить на демонстрацию или собрание – не приходи. Но притворись больным, принеси от врача справку, а не демонстрируй своё истинное отношение к власти. Даже шутить лучше про секс, чем про политику. И безопаснее, и приятнее.”
В определённом смысле Альберт Тицианович был прав. Как-то раз осенью, после окончания университета и отдыха на турбазе в Кобулети, я получил повестку в военкомат. Обычно, ничего хорошего это не предвещало, но на повестке было приписано: для уточнения данных. И я храбро пошёл их уточнять. В отделе для офицеров запаса сидел майор.
– А, Нейман, – сказал он, – присаживайся. С тобой хотел поговорить один специалист. Он будет здесь с минуты на минуту.
Звучало это непонятно, но раз хотел поговорить – поговорим.
В этот момент в комнату вошёл черноволосый мужчина в штатском, среднего роста с маловыразительными чертами лица. Майор вскочил со стула и поздоровался с ним, а потом предложил:
– Располагайтесь на моём месте, а я пока пойду пообедаю.
Мы остались одни.
– Вы Николай Нейман?
– Так точно, – ответил я по военному.
– Отставить, – сказал незнакомец. – Мы просто беседуем. А меня зовут Владимир Петрович, я из военной разведки, – и он протянул мне зелёный военный билет подполковника запаса Владимира Петровича Абашидзе.
“А вот это уже неправда, – мелькнуло у меня. – Если он военный, то его билет должен быть красного цвета. Значит, либо билет поддельный, либо он не оттуда, откуда говорит. А откуда же? Единственный подходящий ответ был – КГБ. Какого цвета военные билеты у кагебешников, и что им от меня нужно, я не представлял, но предположил, что это продолжение моего КВНа с Виталием Сергеевичем в Кобулети. В таком случае, лучше прикинуться балбесом, чем продолжать выпендриваться.”
Возможно, поведение Рабиновича на суде и уроки Чичико не пропали даром.
– Военная разведка – это здорово! – сказал я. – Всегда завидовал людям с отличной памятью.
Щёки офицера тронул румянец.
– Вы же знаете языки! თქვენ ქართული ხომ ლაპარაკობ (Вы ведь говорите по-грузински) I knew that you pretty fluently speak English.
– Вы меня с кем-то путаете. Я понял, что вы говорили что-то по-грузински, а потом по-английски. Но что именно… – я развёл руками.
Мнимый Владимир Петрович покраснел.
– Вы водите машину?
– Нет.
– Хорошо стреляете из пистолета? Можете поразить десятку?
– Да что вы, я из-за очков вряд ли даже в четвёрку попаду.
– Владеете приёмами боевого самбо?
– Не владею, – я глубоко вздохнул. – Пришлось из секции уйти.
Офицер уже с нескрываемым раздражением смотрел на меня.
– Хорошо, но ваши знания физики и математики…
– Позволяют мне решать школьные задачки, и не более – потупив взор ответил я.
– А чем вы занимаетесь на работе?
– Внедряю передовую советскую электронно-вычислительную технику в передовую советскую медицину.
Теперь глубоко вздохнул мой интервьюер. Он-то хорошо знал, что советское у нас передовое.
– Ладно, – сказал он. – Заполните эту анкету, и – свободны.
Документ из многих страниц назывался “Анкета офицера запаса, выезжающего в командировку за рубеж”. Я довольно долго заполнял её графы ответами типа не знаю, не умею, не владею. В конце анкеты Владимир Петрович попросил дописать фразу: “Ни я, ни моя семья не собирается в ближайшее время выезжать на постоянное место жительства в Израиль.”
Я уставился на него недоумённым взглядом.
– Понимаю, – добавил он. – Вы не женаты, и своей семьи у вас нет, а за других родственников вы расписываться не можете. Ладно, пишите только о себе.
Я и написал. С лёгким сердцем написал – это была правда.
Никакого продолжения наша беседа не имела. А осторожные расспросы друзей показали, что подобных интервью они не проходили, а может, просто не желали рассказывать? Я так и не знаю, была ли это рекомендация Виталия Сергеевича в аналитический отдел или что-нибудь иное в куда-нибудь другое?
Как это бывает, странности на жизненном пути встречаются стаями. Странная работа, далёкая от моей специальности, необычное интервью в военкомате и совсем уж неожиданная встреча на улице. Помните девушку Яну, которую я встретил в Батуми?
Я снова неожиданно столкнулся с ней возле Дворца Спорта. Её роскошные чёрные кудри развевались на ветру, как вымпела пиратского фрегата. Она возвращалась из Политехнического института домой после лекций, а я из вычислительного центра. Пути наши пересеклись, и я, как каравелла, был взят на абордаж.
– Привет, Ник! Как отдохнул?
– Привет, Яна! Отлично! Как тебе понравился круиз на теплоходе? – спросил я, вспоминая своё детское путешествие на “Адмирале Нахимове”.
Мы дошли до Зоопарка, оживлённо обмениваясь впечатлениями, как будто плавали на теплоходе в одно и то же время, потом поднялись к университету и присели на лавочку в старинном парке.
– Кто была та девушка в белом платье? – спросила Яна с замиранием в голосе. – Твоя невеста?
– Почему невеста? Потому что в белом?
Она кивнула.
– Нет, просто подруга.
Какой-то возглас вырвался из её сжатых губ, и она неожиданно обхватила меня за шею и прижалась ко мне, словно ребёнок к потерянному и вдруг неожиданно найденному медвежонку. Потом мы целовались под густыми парковыми вязами, и я проводил Яну домой.
– Пошли со мной в выходные на день рождения одноклассницы, – пригласила она. – Потанцуем.
Я согласился, гадая, как Лена смогла распознать на расстоянии Янину ревность.
А на следующий вечер начался мой первый городской роман. Как говорится в старом анекдоте, танцы до добра не доводят, и после вечера Яна доверительно сообщила, что мама теперь уехала отдыхать с папой, и мы можем играть в родителей у неё дома. Она вовсе не оговорилась: она с удовольствием играла в интимные отношения, но актрисой, увы, была никудышной. Секс составлял совершенно излишнюю деталь в её пьесе. Если бы не мой опыт с Леной, новая связь просто подавила бы во мне мужчину или, по крайней мере, привила тяжёлый комплекс неполноценности. В самый интересный момент Яна, в зависимости от направления её взгляда, говорила:
– Давно папе твержу, потолок пора побелить!
– А-а-ах…
– …или маме,
– О-о-у!
– Наволочки не сочетаются с простынями!
– Всё! О чём ты говорила?
– А ты, оказывается, меня и не слушал?
В то время мы были очень близки с Сашей и обсуждали подробности интимных отношений из своего небогатого опыта. Он признавался мне, что тоже встречал подобное физическое безразличие к сексу, непреодолимое никакой эрекцией и ласками. Но так или иначе, через некоторое время Янины родители вернулись с отдыха, и наши игры в дом-дом прекратились. Несколько раз я приводил Яну в пустую квартиру к Саше, но ей плохо было понятно, зачем мы тут кувыркаемся. Либо надо жениться и играть в папу-маму у себя дома, либо не заниматься чепухой.
Но я, видимо, ещё не накувыркался, поэтому мы мирно разошлись своими курсами. Через год-другой Янина мама развелась и увезла дочь в Германию, где у неё родилось трое мальчиков. Надеюсь, у них с мужем одинаковые взгляды на побелку потолка и расцветку постельного белья.
Я продолжал работать в институте Травматологии. Единственным преимуществом моей работы была близость от дома – три блока. Всё остальное – были недостатки. Я так и не мог постичь, как же получается, что цвет выпускников университета занимается всякой ерундой. Один Саша из всех моих друзей делал что-то стоящее, в смысле исследований в области современной алгебры. Остальные, включая тех, кто немедленно набросились на диссертации, были невысокого мнения о работе.
Мы с Антоном решили поучить языки программирования и вызубрили Кобол. Что это давало? Я научился самостоятельно писать какие-то простые программы, часами отлаживать их, печатать на перфокартах, проверять печать и в ночные часы (о, романтика!) пропускать через гигантский компьютер. И на выходе получалась таблица, которую я мог бы за полчаса начертить от руки или напечатать на машинке, содержащая бог знает какою сомнительную статистику.
Постепенно я знакомился со всеми сотрудниками института. Чичико делал мне рекламу, расхваливая мои преподавательские способности, на конференциях я нет-нет задавал врачам какие-то вопросы, словом моё окружение становилось всё более дружелюбным. Я подружился со стареньким профессором Окропиридзе, который вечно критиковал врачей за стандартное мышление, а не индивидуальный подход к каждому случаю. Как-то раз с ним сцепился молодой хирург, отстаивавший какую-то определённую методику.
– Да я сам читал в брошюрах “Пособие Начинающему Травматологу” и “Травма Руки” что это наилучший метод! – сказал он, исчерпав свои доводы.
– Да я сам эти брошюры написал! – засмеялся профессор. – Но думать-то всё равно надо: лучший вообще или лучший в данном случае!
Однажды меня навестил на работе мой приятель Миша, который когда-то в пионерлагере проходил пробу на роль гладиатора в моей карнавальной постановке. Он вырос спортивным парнем и каждую зиму ездил в Бакуриани, кататься на лыжах. В ту зиму он подвернул ногу и пришёл консультироваться со специалистом. Начал Миша с меня: подробно рассказал мне, как произошла травма. Его главная жалоба состояла в том, что подниматься на лыжах в гору, поворачивая ноги боком было больно.
– Пойдём посоветуемся с профессором Окропиридзе, – предложил я.
Тот как раз сидел в своём кабинете и писал очередную брошюру для начинающих врачей.
– А, молодые физики, милости прошу! – приветствовал он нас с Мишей.
Я рассказал, что мой друг подвернул ногу, жалуется на боль и просит совета.
– Когда подвернул? – спросил профессор.
– Неделю назад.
– Болит постоянно?
– Нет, – сказал Миша, – только когда так хожу, – он повернул обе стопы влево и прошёлся, подтягивая одну ногу к другой.
Очевидно, он хотел изобразить подъём на лыжах в гору, но профессор ничего этого не знал и смотрел на пациента растерянным взглядом, пытаясь определить, не разыгрывают ли его.
– А нормально ходить можешь? – осторожно уточнил он.
– Конечно, могу!
– И не больно?
– Нет.
– Так ходи! – обрадовался профессор.
Как-то раз в институт ворвался возбуждённый человек с немецкой овчаркой на руках. Его любимая собака попала под машину и, возможно, помирала.
– Умоляю, помогите! – причитал он. – Вдвойне заплачу.
Его слёзным мольбам внял Чичико, замдиректора по науке и послал мужчину с собакой и молодго врача в виварий, где имелась небольшая операционная для экспериментальных животных. Врач наладил наркоз, прооперировал собаку и скрепил ей перебитые кости пластинами и спицами.
Довольный хозяин заплатил травматологу значительную сумму и принёс ещё деньг Чичико.
– Ого! – удивился тот. – Добавь ещё сто и иди – выбирай палату для своего пса!
В Минздраве объявили о продаже туристических путёвок в Сибирь. Эли, работавший в институте Психиатрии, и его зять, Изя, химик из ожогового центра, собрались ехать. Звали меня с собой. Время было нетипичное для отпусков, весеннее, Но Изя – большой эрудит и энциклопедист, утверждал, что маковые поля до горизонта весной в Сибири потрясающие, как и омуль, возвращающийся в Байкал с осеннего нереста. На самом деле Изя хотел повидать своего старшего сына, оставшегося в Новосибирске, после папиного удачного синтеза первого советского пенициллина в Академгородке.
Изя был знаком мне не только как зять Эли, но и как частный учитель химии детей Чичико. Мы все были соседи, жившие в паре кварталов друг от друга, и часто встречались на улицах и в магазинах.
Как-то раз, в подъезде у Изи, я встретил подполковника Кунина, выходящего от него с портфелем. Мы поздоровались: я весело, он – смущённо.
– Знаком с нашим преподавателем с военной кафедры? – спросил я Изю.
– Ещё бы! Перевожу для всего штаба порнографические журналы!
Вот это да! Оказывается, Изя, полиглот, знаток скандинавских языков, подрабатывает переводами, и чего!
– Покажешь журнальчик?
Изя достал свежий журнал, на обложке которого красовался огромный член, вгрызающийся во влагалище, и какой-то лозунг.
– Make love, not war! – перевёл с датского на английский Изя. – Делайте любовь, а не войну!
– Еби, а не воюй! – резюмировал я.
– Отлично сказано, – похвалил Изя. – А вояки жалуются, что от моих научных переводов у них хуже встаёт. Не взялся бы тексты подредактировать?
– Конечно, взялся бы. А вояки учеников не подкинут?
Изя рассмеялся:
– Кто о чём, а вшивый всё о бане! Найдём тебе больше учеников. Жаль, что вы с Эли на грузинском не преподаёте, я бы обоих вас учениками завалил.
Но в Сибирь с приятелями, а потом и на море с Эли, Роман меня не отпустил. Наша лаборатория, якобы не сделала отчёта о работе за год, и свежие силы в моём лице должны были это наверстать. Он показал мне, что Женя накропала с прошлого года. Это была толстая кипа листов, на которых корявым детским почерком была законспектирована её книга об алгоритмах принятия решений.
– Замечательно! – воскликнул я. – А вы, Роман, говорите, что отчёт не сделан.
– Но здесь нет ни слова о методе экспертных оценок, нет ничего о создании таблиц электронно-вычислительной машиной (это о той фигне, что распечатал мне компьютер), не говоря уже о списке использованной литературы. Всё это предстоит доделать тебе.
Вот незадача! Пришлось писать. Мало им было конспекта приличной книги, так мы им от себя белиберды добавим. Самым весёлым оказался список литературы. Он включал все известные нам книги в областях нужных и не нужных для программирования. Но это – на русском языке, а хороший тон, или как говорилось, “правила хорошего моветона” требовали ссылок на статьи на иностранных языках. Недолго думая, я взял очередной Изин журнал “Pik og Fisse” и перекатал все названия статей и подписи под картинками в наш обстоятельный список. Я был уверен, что я – последний человек на Земле, кто читал и когда-либо прочитает этот отчёт.
А Эли отправился на море вместе с Жанной. Вообще-то, мы планировали смотаться на недельку втроём. Но я застрял над переводом Изиного журнала в формат отчёта лаборатории о проделанной работе. И боюсь, это привело к непредсказуемым последствиям.
Конечно, им не надо было селиться вместе без намерения спать вдвоём. Жанка была красавица, и я бы по крайней мере попытался. Мы, разумеется, были очень хорошими товарищами, и на взгляд более старшего Изи, это полностью исключало секс между нами. Я нередко спорил с ним, а он поражался, как это можно поиметь товарища?!
С Жанной, как и с многими девочками в нашем классе мы могли вести совершенно откровенные беседы о практически любой физиологии. Одни спрашивали – другие отвечали. Как-то мы с Жанкой, уже после института обсуждали эрогенные зоны.
– Вот, у меня на груди их вообще нет, – сказала она.
Я недоверчиво взглянул на неё.
– Ну, конечно! Что я вру? – и поскольку была очень цельным человеком, без колебаний добавила, – Можешь сам убедиться.
Я, не веря ушам своим, осторожно прикоснулся к её девичьей груди.
– Да не волнуйся ты так! – сказала Жанна. – Ты же не глаз трогаешь: сожми, погладь, потереби соски, это всё – как мёртвому припарки.
У меня уже откровенно стоял.
– В чём фокус? Как ты это терпишь?
– Ни капли не терплю – почти и не чувствую. А “фокус” в том… – она на секунду задумалась, делиться ли со мной, но потом решительно тряхнула стрижкой и сказала, – что грудные эрогенные зоны у меня почему-то на спине.
– Ну, да?! – я был поражён. – Можно? …
Я придвинулся к ней ближе и обнял, гладя обеими руками её спину. Жанна улыбалась, глядя на меня и вдруг несколько раз содрогнулась, как будто её пытали током, а потом, дрожа всем телом и тяжело дыша откинулась назад.
– Всё! Прекрати! Мама с работы вернётся с минуты на минуту. А я больше не могу терпеть, да и у тебя, смотри, что творится.
– А может нам стоит когда-то попробовать? – осторожно предложил я.
– Может, – сказала Жанна. – Если захочу, сразу тебе дам знать, – засмеялась она. – А ты, кстати, мог бы и поухаживать – пригласить меня хоть раз на День Физика, раз ты там знаменитость.
– Когда ты об этом заикалась? Я и не подозревал, что тебе это интересно. Всё! Замётано! Через месяц я за тобой захожу и веду как свою даму на концерт!
“Свою даму” – это Жанке очень нравилось:
– А ещё лучше, давайте-ка компанией на море поедем!
Так возникла эта идея, но никто кроме троих ехать не мог, а потом и меня Роман не отпустил. А поездка обратилась в жуткую ссору Жанны с Эли. Когда оба вернулись домой, отношения у них были как у кошки с собакой. Они не желали видеть друг друга, беседовать, и каждый наговорил мне кучу глупостей про другого.
– Представляешь, Эли ежедневно швырял свои поганые мокрые плавки на мои беленькие трусики и лифчик, аккуратно развешанные на стуле возле кровати.
– Эта зараза, Жанка, не давала мне никакой свободы действий, хотела, чтобы я только её желания исполнял!
Как я жалел, что меня там не было, чтобы исполнять её желания. Я был уверен, что мы бы не поругались. Хотя, очевидно, что в таком случае эта поездка кончилось бы беременностью и массой вытекающих из этого проблем.
Я делал всё что мог, чтобы примирить своих близких друзей, и вскоре челночная политика и постоянные уговоры смягчили обоих. А может, Жанна просто нашла себе кумира. Противостояние кончилось. А мне так и никогда не довелось поглядеть на Жанкины беленькие трусики, аккуратно висящие на стуле возле кровати.
У меня, правда, ещё один раз в жизни выпал шанс сблизится с Жанной, но тогда я всё обосрал. В буквальном смысле.
В сентябре Жанка ночевала у тётки в новой квартире. Та уехала отдыхать и боялась, что бесхозную квартиру обворуют.
Как-то жарким вечером я собирался пойти в баню. Летом многие хотели купаться и даже поздно ночью, а бани в девять уже закрывались. Но когда начальство разъезжалось, сторож открывал номера и за рубль пускал клиентов купаться. Тут как раз Жанна и говорит мне:
– Проводи меня к тётке. Ты там сможешь искупаться. Вечером всегда вода есть: и холодная, и горячая. Попьём чай, поболтаем. Согласен?
Я, разумеется, немедленно согласился. Без всяких условий и оговорок. Жанка их терпеть не могла.
– Ты, Ник, вечно всё обдумываешь и взвешиваешь. Никогда не скажешь сразу “да” или “нет”, – говорила она.
Я смеялся:
– Задай правильный вопрос – сразу скажу: “Да!”
Но в тот момент никаких задних мыслей у меня не было. Просто товарищ шёл в гости к товарищу пообщаться. А заодно и искупаться.
В тёткиной квартире в хорошем районе было уютно. Я решил сразу же принять душ, а потом уже пить чай и болтать.
– Не закрывай дверь, будем разговаривать, – предложила Жанна.
– Ладно, – сказал я, – но, если захочешь спинку потереть, сразу залезай в ванну.
– Договорились, – поддержала Жанна, – только на стол накрою.
И я вдруг понял, что это – не шутка. Что она даёт мне пять минут, чтобы смыть пот и пыль и помыть к её приходу всё, что необходимо. И что когда она прижмётся ко мне, голому, и потрёт спинку, то я уже буду под током, а когда я в ответ поглажу её по спине, дрожание её тела передастся моему и, приподняв её за ягодицы, я вгрызусь своим готовым взорваться Pik’ом в её розовую пушистую Fisse. От этих воображаемых сцен у меня ужасно схватил живот, и я понял, что должен немедленно перескочить из ванны на унитаз.
Несло меня со страшной силой. Но самое ужасное, что даже в хорошем районе ванная была совмещена с туалетом, а освежители воздуха ещё не вошли в употребление. Поэтому все мои прекрасные фантазии, смешанные с миазмами реальности, так и остались за внезапно захлопнутой дверью ванной.
Когда я вышел в комнату, Жанна взглянула на меня с негодованием и пробурчала:
– А обещал дверь не закрывать… Не буду я чай пить. Нет, дело не в тебе. Мне что-то нехорошо. И завтра рано вставать, и…
Словом, я ушёл. Обещал не обижаться и взять Жанну с собой на концерт Дня Физика, где я по-прежнему был в почётных гостях. Оставалось пару дней.
Через два дня я, в парадном наряде, заявился к Коле, живущему во дворе наискосок от Жанки. Как физик он тоже собирался на концерт в университет. Но был совершенно не одет, в домашних рейтузах.
– Ты что разоделся как Коккинаки на парад, – сказала Колина мама, не знаешь, что ли?
– Разве у нас не концерт, а спортивный парад? – удивился я и указал на Колины спортивные штаны. – А что я должен знать?
– Видишь ли, Жанны нет, – сказал Коля.
– Как нет? – удивился я. – Мы же опоздаем.
– Нет. Не дома нет, – как-то смущённо и нервно хихикнул он. – Вообще. Сходи лучше к ним сам.
С трудом понимая сказанное, но предчувствуя плохое, я рванул через дорогу. На балконе у Яблонских стояли наши девочки и ребята. Охваченный смятением я взлетел на второй этаж и оказался в объятиях Жанкиной мамы.
– Бедные мы, бедные! – причитала она. – Нету нашей красавицы! Ненагля-адной! Это я виновата, не пустила её вчера к тебе бежа-ать! Была бы жива моя девочка! А я ду-ура старая, отговорила. “Хорошо, мама, я сама справлюсь,” говорит. Пошла, ноги помыла, надела белое платье и легла на кровать. “Почему ты так, доченька?” – спрашиваю. А она: “Хочу, чтоб меня красивой запомнили,” – и как начала пеной рвать.
Тут бедная женщина обмякла от потери сил, и мы перенесли её на диван.
Девочки рыдали, все ребята с красными глазами шмыгали носами и сморкались. Эдик прикуривал одну сигарету от другой и разводил руками, мысленно повторяя один и тот же монолог:
– Прихожу, а мама говорит – на “бумбараш” ушла!
– К кому? – спрашиваю, – А оказалось спектакль такой, “Бумбараш”. Вот тебе и спектакль!
Я узнал, что вместо того, чтобы вызвать скорую, от очумения, Жанну потащили за угол в институт Травматологии, где она и скончалась, не приходя в сознание. Следствие уже началось, тело – в судмедэкспертизе, а письма и дневник, оказывается был такой – у следователя.
Последующие дни принесли лишь домыслы и гипотезы. Да, был парень. Возможно женатый. Врач. Жанна бывала него на дежурствах в больнице, была и в последний день. Выкрала ли она из сейфа лекарство или приняла крысиный яд – было неясно. Оказалась не девственницей, но была ли беременная – не уточнялось. Дневник Жанны матери не вернули…
Все эти детали муссировались в нашем классе, но толку от них было мало. Что они могли прояснить? Жанна сама приняла то, что она приняла, ибо никто другой не мог бы так точно рассчитать начало действия яда. Причина… Мне она была непонятна. Одиночество? Тоска? Разочарование в любимом? Для меня, хорошо знавшего жизнерадостную Жанну, всё это не могло служить объяснением такого конца. Постепенно я начал считать, что это – несчастный случай, что она хотела припугнуть кого-то (своего друга) и, как обычно это бывает, не рассчитала дозы.
Похороны девушки в белом вылились в массовое шествие, но мы все потеряли кусочек сердца. А я всегда задумываюсь, нет ли моей вины в том, что я так и никогда не стал для неё мужчиной?
Осень и похолодание не внесли ничего нового в мои занудные будни. Но однажды, хмурым днём, в нашей лаборатории произошло ЧП.
Завлаб Роман рано пришёл на работу и обнаружил на диване в своём кабинете клеёнку от пишущей машинки, покрытую засохшими белыми подтёками. Вряд ли кто-то завтракал яйцами всмятку на диване, поэтому он предположил более простое и понятное каждому объяснение и взялся расследовать дело. Присутствовали все, кроме Ламази. Роман вызывал нас к себе в кабинет по одному и подробно расспрашивал, когда мы вчера ушли, что видели, что слышали, на кого думаем и не занимались ли сексом на его диване. При этом он смотрел пронзительно, сощурив глаза и добавлял:
– Хорошо подумай, прежде чем врать. Это может тебе дорого обойтись!
Через стеклянную дверь было слышно каждое слово. Лия обозвала Романа идиотом. Автандил твердил: “Нет, господин. Ничего не знаю, господин. Что думаю? Что сперма похожа на мужскую.” Женя плакала. Она была сильно напугана, что Ламази кто-то изнасиловал и теперь наступит очередь других. Роману через пару часов надоело играть в следствие, и он пошёл советоваться с Чичико.
– Я нашёл сперму в своём кабинете, – сказал он.
– Первый раз потерял? – спросил Чичико.
– Ладно шутить, дело может быть серьёзным. Вдруг это изнасилование? Представляете, последствия для всего руководства?
Чичико, разумеется, представлял, но совершенно не хотел Романового шантажа.
– Что ж, если твёрдо в этом уверен – вызывай следственную бригаду, а мы сегодня же рассмотрим кандидатуру нового заведующего, который приведёт обстановку лаборатории в порядок.
Роман побледнел.
– Нет, я совсем не уверен. Может, это и не сперма вовсе.
– Тем более, зачем нам паникёры на руководящих должностях.
– Что же вы мне советуете?
– Навести у себя порядок со спермой, – сказал Чичико и отправил Романа восвояси.
Роман принял этот совет буквально. Он запер на всякий случай клеёнку как вещественное доказательство в свой пустой сейф и выписал новый чехол для пишущей машинки. Отдельно чехлы не водились, пришлось выписывать чехол с новой машинкой. На вопрос: “Что-то ещё?” Роман ответил: “Три магнитофона”. Он решил начать революционную автоматизацию всех процедур в медицинском центре. Один из магнитофонов он велел Автандилу присоединить к телефону в лаборатории, так что все разговоры автоматически записывались на плёнку.
– Это модель будущего, – пояснил Роман. – Впоследствии все действия всех звеньев будут записываться и анализироваться на ЭВМ. Будут приниматься исключительно оптимальные решения, недоступные в продажном капиталистическом обществе. И мы будем первыми!
Видимо Роман твёрдо решил с бесперспективного вопроса “Кто кончил?” переключиться на лозунг “Я начал!”
История с клеёнкой имела продолжение в ипостаси магнитофонов. Второй магнитофон и машинку без чехла Роман утащил себе домой в личное пользование, а третий магнитофон, запасной, стоял в коробке под книжной полкой с тяжелеными томами сочинений Ленина и всякой галиматьёй по автоматизации и методу экспертных оценок.
Приближались Новогодние праздники, Роман уже умотал, а я решил одолжить с работы бесхозный магнитофон из-под книжного шкафа домой и записать новогодний концерт. Я положил магнитофон в сумку, а пустую коробку заполнил для смеха трудами Ленина. Потом зашёл к Чичико и сказал:
– Я одалживаю с работы магнитофон записать новогодний концерт. Не против? Хотите сделаю вам копию?
– На чёрта она мне сдалась? Лучше хорошую девку приведи. Кстати, не ты ли Женю или толстожопую красотку отодрал на клеёнке у Романа в кабинете? – и видя мой возмущённый взгляд, – Ладно, ладно, уже и пошутить нельзя?! С Наступающим!
Второго января был выходной день. Стол у меня дома в большой комнате был постоянно накрыт на случай неожиданных гостей, и они появились. В парадную дверь сильно постучали. Я открыл, ожидая увидеть друзей, но на пороге стояли Роман с Автандилом. Лица их были напряжены.
– Заходите, присаживайтесь, угощайтесь! – приветствовал я сотрудников.
Они зашли и увидели накрытый стол и магнитофон, подключённый к телевизору.
– Ты опознаешь лабораторный магнитофон? – спросил Роман Автандила.
– Опознаю, господин, – ответил лизоблюд.
– Гражданин Нейман, я обвиняю вас в воровстве государственного имущества, – сказал Роман, войдя в роль государственного обвинителя, – Автандил, приступай к конфискации.
– Не обижайся, Ник, – шепнул Автандил, – я просто подчиняюсь приказу начальства, – и начал паковать магнитофон.
– Роман, ты видимо перепил на Новый год. Я одолжил магнитофон с разрешения Чичико, а вот ты, прохвост, присвоил один рабочий магнитофон и уже сломал государственную собственность. Завтра встретимся в кабинете директора, и тебе несдобровать! А я ещё вас как людей к столу приглашал.
Роман не прощаясь вышел.
– Ник, извини. С Новым годом! – Автандил, пытаясь сгладить атмосферу, протянул мне конфету по тбилисскому обычаю. Это Романа тома Ленина так завели. Открыл коробку, а там “Как нам реорганизовать рабкрин”!
На следующий день я пошёл к директору. Накануне Роман позвонил Чичико и, получив подтверждение моих слов вместе с упрёком в сношениях то с чехлом от пишущей машинки, то с магнитофоном, отменил крестовый поход. Но я уже не мог больше вариться в этом котле. К счастью, сын директора, поговорив с сыном Чичико, решил заниматься физикой только со мной – хоть пулю в лоб, поэтому директор стал на время моим покровителем.
Разумеется, мой разговор с ним был не о магнитофонах или лаборатории-кунсткамере, а о несоответствии моей специальности и работы.
– Чем бы ты хотел заниматься? – спросил директор.
– Регенерацией, – ответил я. – Это важное научное направление, больших затрат оно для начала не требует, виварий с животными у нас есть. Какие-то измерения можно провести стерильно, в операционной. Приборы я одолжу. Медицинские вопросы мы обсудим с Чичико и с вами – статьи будут.
Моя речь понравилась директору. В тот же день меня перевели в патологоанатомическую лабораторию, и я пошёл представляться новому коллективу.
Nick Neim's Stories 