Часть Первая – Там (Восточное Полушарие)
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ СЕДЬМАЯ – НИИТО. ПАТАНАТОМИЯ
Моя работа в лаборатории патологи началась со знакомства с образцами местной кунсткамеры. В отличие от экспонатов-людей в лаборатории системотехники, это были гигантские саркомы разных костей, включая череп, залитые формалином в огромных банках. В этом импровизированном музее стояли столы для обработки образцов, имелись большие раковины и краны с водой. Здесь я мог и проводил кое-какие измерения и эксперименты на трубчатых костях.
В другой, большой комнате, за отдельными столиками с микроскопами сидели сотрудники (все – женщины) и разглядывали препараты. Время от времени, они отрывались от окуляров и готовили себе новые препараты для нового разглядывания.
Наконец, третья комната составляла кабинет заведующей, где мне предоставили место за столом, стоящим в стык к массивному столу шефини. Заведующая, была милой интеллигентной женщиной из очень состоятельной семьи, приютившей во время войны беженку из Молдавии – Женину маму.
Приблизительно так же теперь приютили меня, хотя никто не понимал зачем я, никаким боком не относящийся к патанатомии, определён сюда? Тем не менее, никому не было жалко стола. В редкие часы, когда заведующая лабораторией находилась в своём кабинете, она подписывала различные накопившиеся документы, просматривала спорные препараты под своим цейсовским микроскопом и болтала со мной о перспективах науки. Как учитель физики для взрослых детей и малолетних внуков я её не интересовал.
Пользуясь относительной независимостью, я начал читать литературу по регенерации. Сидеть для этого в лаборатории, вдыхая пары формалина было не обязательно, и я завёл себе журнал посещаемости, куда записывал библиотеки и часы моей работы в них.
Никакими ухищрениями я не пользовался и время не воровал. Наоборот, пересиживал, и, если мне попадалась интересная статья, старался закончить её в тот же день, чтобы не откладывать журналы назавтра. Они были свежими и требовались всем.
Я возвращался в институт только на общие собрания и мероприятия, следуя совету Чичико, не нарываться на неприятности своим нигилизмом. Но и на этих собраниях я почитывал свою литературу из библиотеки НИИТО. Она водилась у меня повсюду, как зимние запасы белок, припрятанные во всех удобных местах. В жаркое время я нередко переходил улицу и шёл читать в пустой католический собор, где было значительно прохладнее. Пастор уже знал меня, мы вежливо здоровались. Помню один смешной случай, который произошёл там.
В Грузию приехал глава правительства Италии, кажется, Андреотти. И, в отличие от социалистических деятелей, решил зайти в католический собор. Хотя всё было сделано без шума и помпы, лимузины на маленькой улочке вызвали ажиотаж, стали собираться зрители, в основном, ходячие пациенты института Травматологии. Представьте себе толпу небритых мужиков, скопившуюся у лестницы собора: в серых заляпанных больничных халатах, на костылях, в грязных гипсовых повязках. Типичные нищие-калеки, с картин Босха. И Андреотти повёл себя адекватно – приказал раздать милостыню – по рублю. А больным-то что, брали! Но тут раздались окрики охраны, и попрошаек погнали восвояси. Как они улепётывали на костылях! Однако никаких административных последствий случай не имел. Вход и выход из больницы пока, слава богу, были свободными.
За полгода обстоятельного чтения я набрал обширные знания о процессах регенерации тканей (меня интересовала костная ткань) и, главное, стимуляции регенерации. Пора было вступать в игру. Что это значило? – Найти своё направление исследования и начать эксперименты. Увы, весь мой исследовательский штат состоял из одного юного мозга, готового сражаться за победу науки. Ни о каких тонких молекулярных исследованиях речь не шла, надо было попытаться влиться в международную струю усилий срастить кость быстрее, чем это делала природа, воздействуя на заживление различными физическими агентами – электрическими и магнитными полями. Периодика, особенно американская, изобиловала такими статьями. Одно было мне неясно: а что если изменить силу тока или другой параметр? Как это повлияет на ускорение процесса, которое и так казалось мне неубедительным?
Первое, что надо было измерить – это свойства объекта, то есть сопротивление костей электрическому току. Я решил измерять in vitro – в эксперименте на костях животных и параллельно – in vivo, на пациентах во время операций.
Для первого мне нужны были кости, и я составил письмо в городской мясокомбинат с просьбой выделить два килограмма свежих костей крупного рогатого скота для научных целей младшему научному сотруднику НИИТО, Нейману Н. В. Чичико подмахнул письмо, не глядя, и я поехал.
Трясся я на трамвае около часа пока не добрался до окраины города, смердящей тушами, кровью и отбросами, где располагалась громада мясокомбината.
– Куда? – остановил меня сторож у ворот, подозрительно глядя на мой пенопластовый контейнер-термостат, похожий на огромную коробку от торта.
Я извлёк письмо с печатью из НИИТО:
– За костями для…
Сторож разбираться не стал.
– В администрацию! – тыкнул он пальцем в сторону двухэтажного здания на территории за забором.
В администрации, по кодовым словам “наука” и “кости”, меня довольно быстро перекинули к замдиректора, который как раз собирался уезжать в райком. Он пробежал глазами мою бумагу, одобрительно кивнул и, не говоря ни слова, наложил на неё резолюцию наискосок: “Отпустить подателю документа необходимые товары по оптовой цене”, а после чего крикнул секретарше:
– Скажи Вахушти, пусть обслужит парня! Удачи тебе, Нейман. Дорогу знаешь, заходи, – и убежал.
Минут через десять явился громадный Вахушти в фартуке до пола, перемазанный с головы до ног засохшей и свежей кровью.
Секретарша кивнула на меня:
– Хозяин сказал, дай Нейману, всё что он попросит.
Вахушти уважительно посмотрел на меня и коротко кивнул головой:
– Пошли!
Мы вышли во двор мясокомбината. Я, смущённый, что так толком никому ничего не объяснил, начал рассказывать:
– Нам нужны кости крупного рогатого скота для опытов. Два килограмма.
Вахушти рассмеялся:
– Ай, Нейман! Ай молодец! Где твоя машина?
– Какая машина?
– Товар вывозить! Мясо, печень, мозги, вырезку. Хозяин сказал – всё можно.
Только сейчас до меня дошло, что никто, включая замдиректора, не верит в мои искренние намерения вывезти с охраняемой территории сплошного дефицита два килограмма поганых костей “крупного рогатого скота”. Паршивая бумажка, настуканная одним пальцем на машинке с западающими клавишами, неожиданно приобрела статус пайзы или аусвайса в стане, если и не врагов, то уж никак не друзей изголодавшегося по мясу советского народа.
– Спасибо, Вахушти. Я сказал правду, мне нужно только два килограмма костей.
Он сразу нахмурился.
– Ты что, коммунист (он подразумевал не члена партии, а кристально честного человека) или верующий?
– Я занимаюсь наукой. Хочу научиться быстрее сращивать кости больным. И мне надо для опытов только два килограмма костей…
– Понял, понял! Крупного рогатого скота. Постой здесь, сейчас принесу.
Вахушти подхватил мой пенопластовый контейнер и минут через десять вернулся, неся его на вытянутых руках.
– Вот, погляди, подходят такие?
Он поставил контейнер на землю и откинул крышку. Внутри плотными рядами, как сигареты в портсигаре, лежали напиленные кости каких-то животных, очевидно, крупных и рогатых.
– Сколько я должен заплатить? – спросил я.
Вахушти скривился как от лимона.
– Знаешь, какая оптовая цена мослов? Килограмм – две копейки. Как гондон. Что мне с тебя четыре копейки брать? Или два гондона? – он захохотал и протянул мне огромную лапу на прощание. – Давай, наука, приноси людям пользу! – и крикнул сторожу, – Эй, Арсений, пропусти парня с костями, это – наш человек.
Я тащил коробку до трамвая, а потом до дома, подозревая, что сердечный Вахушти натолкал туда костей не на четыре, а на сорок копеек, но ошибся. Под рядом костей оказались два пакета с говяжьей вырезкой и печенью. Мама с трудом поверила моей истории, но я знал, что вселенский разум в лице сердечного жулика с мясокомбината одобрил мои исследования.
Через некоторое время я развернул работу в НИИТО. Библиотечный этап кончился – я был в курсе всех последних статей и исследований. На языке соискателей учёной степени кандидата наук это называлось сбором необходимой информации. Самой главной – была экспериментальная часть. Предварительно я хотел измерить сопротивление костей. И измерил. Оказалось, что кости in vitro высыхают и становятся изоляторами, то есть совершенно не проводят электричества, как фарфор. In vivo, то есть во время операции, наоборот, смоченные кровью, резко роняют сопротивление. Помню, сколько хлопот стоило внедриться в операционную бригаду и заставить операционных медсестёр выкладывать на столик с инструментами мои стальные электроды с проводами в тефлоновой изоляции, выдерживающие любую стерилизацию. Всё новое и необычное прививается не сразу, но сын директора всё ещё занимался со мной физикой, и мне была открыта зелёная улица.
– Наука, подходи! – весело выкрикивали хирурги, давая мне место у операционного стола.
В итоге я начал подозревать, что многие цифры в экспериментах, включая образцовые американские работы, взяты с потолка и не отражают никакой физической закономерности. Поясню: если один исследователь пропускал через перелом постоянный ток 5 миллиампер и получил костную мозоль в среднем на два дня раньше и в 1.2 раза прочнее, чем в контрольной группе, а другой при переменном токе в 17 микроампер (это не ошибка, да, в тысячу раз меньше!) получил мозоль на три дня раньше и той же прочности, что в контрольной группе, то о чём вам это говорит?
Мне, особенно по прошествии лет и знакомству с американской системой грантов, это больше говорит об умении исследователей добывать деньги, чем о понимании, а тем более управлении сложными молекулярными процессами переноса веществ.
В советских статьях исследователи применяли вообще бог знает какие методы стимуляции: сажали кроликов с перебитым лапами под магнит, облучали ультразвуком или ультрафиолетом. И у всех что-то наклёвывалось, и почти-почти получалось, но, по тем или иным причинам, срывалось, как невиданная рыба с лески рыболова-любителя-необычных-историй. И всё же, несмотря на мою всё возрастающую подозрительность к статьям, надо было постараться найти хоть какое-то рациональное звено во всей этой активности, и я предпринял пару поездок, чтобы повидать исследователей, познакомиться и поговорить с ними неофициально.
Nick Neim's Stories 