Часть Первая – Там (Восточное Полушарие)
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ – НИИТО. ПОСЛЕДНЯЯ ПОПЫТКА
Как раз в период, когда я “варился” в процессах регенерации кости, произошёл один случай, который правильно было бы описать в медицинском или даже чисто научном журнале. В НИИТО привезли моего однокурсника Витю, который был арбитром драки в умывальной комнате на военных сборах. Когда-то он привлёк меня к занятиям борьбой и самбо, и с тех пор у нас были товарищеские отношения.
Витю доставили на вертолёте с гор, где он упал с большой высоты и вдребезги раздробил ступню. Не могу сказать, сколько костей в ней было сломано, может, все, но стопа выглядела шарообразным окончанием ноги, и не было ни малейшей надежды, что Виктор сможет нормально ходить в будущем. Раздавались голоса с предложением даже ампутировать эту нефункциональную стопу. Тем не менее, пока никто ничего не предпринимал. Отломки зафиксировали несколькими спицами, и оставили пациента улучшать общее состояние.
Через пару дней, когда Виктор отошёл от первого шока, он вспомнил, что у него здесь работает товарищ, и связался со мной. Я навестил его в палате.
– Ник, скажи честно, ты в этом лучше понимаешь, мне конец? Ни бегать, ни прыгать, только на костылях таскаться? Что-то можно сделать?
Я хотел не обманывать, а быть предельно честным с этим сильным, как Геркулес, и мужественным парнем.
– Как ни странно, ты задаёшь вопрос правильному человеку в правильное время. Полгода назад я бы не знал, что тебе ответить, да и сейчас скажу немного, но, по существу. Кости у детей формируются под действием силы тяжести и нагрузок. У космонавтов без этого они начинают рассасываются. Поэтому единственная и очень маленькая надежда, что ты сам себе поможешь. Но я боюсь, что наступать на сломанные кости очень больно, а наркотиков тебе не дадут.
Виктор напряжённо смотрел на меня, обдумывая услышанное. Он как будто примеривался к страшной пытке и оценивал, выдержит ли её, и даст ли она желаемый результат. Потом поднял на меня решительный взгляд и сказал:
– Я смогу. Спасибо тебе.
С этого дня начались непрерывные тренировки. В первый момент Виктор взвыл и чуть не потерял сознание от боли. Сбежались врачи, медперсонал, его уговаривали лечь, прекратить пытку, но всё было бесполезно. Он начал ходить. На раздробленной ноге. Взад и вперёд по широкому коридору. Слёзы лились из его глаз в два ручья, но он не сдавался. И постепенно его стопа стала принимать форму человеческой стопы. Лечение, а точнее полагающаяся физиотерапия, длилась долго, но, когда спицы извлекли и сделали рентгеновский снимок, сформированные кости стопы вызвали аплодисменты рентгенологов, а затем всех, кто сравнивал этот снимок с первоначальным.
Я думаю, что это был единственный раз, когда мои знания в регенерации случайно и мучительно принесли пользу пациенту. Но ведь это же не плохо?
Немного позже, летом, в Тбилиси состоялся международный конгресс по искусственному интеллекту. НИИТО тоже получил пригласительные билеты, а директор почётную табличку-бейдж с его именем и титулом, которую он отдал мне. Потом все американцы просили сфотографироваться на память с таким молодым директором исследовательского института. Но когда меня спросили, а как называется этот институт, то я раз десять произнёс ТРАВМАТОЛОГИЯ без всякого намёка на понимание с их стороны. Тогда я написал это слово по-английски, и все завопили: “А! О! ТРАУМАТОЛОГИЯ”. Так я узнал, что в русском мы записываем по звуку, а в английском – произносим по спеллингу (то есть по записи). А когда говорим “вначале было слово”, вовсе не уточняем, какое слово – сказанное или написанное.
Про конгресс я помню несколько интересных заметок. Прежде всего, из-за широты охвата, на нём было представлено много всякой всячины начиная с работ программистов – кончая лингвистическими исследованиями. Самое приятное, что собралось много людей со всего света, которые дружески общались как могли и о чём хотели. Это были какие-то зачатки будущего свободного общества.
Что касается внешнего вида участников… произошёл небольшой казус. Все иностранные гости одевались на заседания очень просто и скромно. Господствовал американский летний стиль: шорты, футболки, сникерсы и рюкзаки. Разумеется, многие были в рубашках и джинсах. Наши, тбилисские, а также гости из столиц ходили как на приёме у английской королевы – в лучших костюмах, рубашках и галстуках. А гости из средней полосы России, их было немало – одевались очень скромно. Всё это было понятно, и никаких проблем не вызывало, но… многие из них решили перенять у американцев простоту в одежде и начали приходить на заседания в шортах и футболках. Но в отличие от красивых американских, которые водились разве что у олимпийцев, они использовали семейные трусы и майки, а ещё хуже – сетки. Хозяева конференции в душе возмущались, но посмеивались, над народом.
И вот наступил заключительный день и банкет. Советские – даже переодеваться не стали: как ходили днём, так и вечером пришли: столичные в своём лучшем, а средняя полоса – в лучше не придумаешь – в своих импровизированных шортах и майках! Зато зарубежные гости поразили всех. Они, как по команде, явились в смокингах и вечерних платьях.
Вот тебе и искусственный интеллект!
Конгресс и моё появление там с атрибутами директора очень задело моего бывшего босса Романа. Он начал просить директора вернуть на место если не самого Неймана, “который использовал на конгрессе полученные в лаборатории системотехники знания в личных целях”, то хотя бы вакансию младшего научного сотрудника, которую он занимает.
Чичико позвал меня и признался:
– Есть новости: “Проститутки среди нас”. Я убедил его, – он ткнул рукой в сторону кабинета директора, – быть мужчиной и самому сказать тебе всё.
Директор встретил меня приветливо. Усадил и предложил “Боржоми”.
– Думаешь легко принимать решения? Роман просит место обратно, лаборатория патологии хочет взять ещё одного цитолога, и им физически нужен стол, за которым ты сидишь. Мой сын благополучно срезался на русском, и мне необходимо принять на работу филолога. Я не могу без причины уволить тебя как молодого специалиста. Поэтому– цени: я честно и благородно признаюсь тебе. Все эти проблемы разрешатся через день, когда мы проведём научный конкурс. Учёный совет тебя забаллотирует, а филолога примет. И всё разом решится. Ты меня поймёшь, когда у тебя будет сын-балбес и целый институт склочников.
Слышать “честное” предупреждение, что тебя забаллотируют тайным демократическим голосованием по указанию вчерашнего покровителя, гораздо противнее, чем смотреть как Чичико сосёт свой большой палец при виде симпатичной женщины. Да ещё когда у тебя всё готово к экспериментам – вживлению собакам батарей, стимуляторов, датчиков.
Теперь надо было это бросить и искать новую работу. Хотя прежде всего – проверить, нет ли подвоха в “честном” предупреждении. И я начал поиск. Помните талантливого взрывателя в туалетах Всесоюзной олимпиады по математике в Киеве, Валю Шумеридзе? Его папа был, как и Чичико, замом по науке в другом медицинском исследовательском институте. Я пошёл к нему консультироваться.
Валин папа полистал сборник “Высшая школа” – свод законов учебных и научно-исследовательских институтов, и обнаружил:
Первое – уволить молодого специалиста приказом можно лишь в случае совершения им преступления. В остальных случаях, каким бы дерьмом он ни оказался, его надо переучивать и перевоспитывать, но увольнять нельзя.
Второе – сократить по конкурсу можно лишь того, кто был принят на место по конкурсу, а я был назначен приказом директора (смотри первое).
Поэтому избавиться от меня можно либо уговорив совершить преступление, либо приняв голосованием по конкурсу и забаллотировав по конкурсу же, но не раньше, чем через год после объявления конкурса.
Папа-замдиректора советовал мне помалкивать и позволить учёному совету забаллотировать и незаконно уволить меня, а потом обжаловать дело в Министерстве Здравоохранения. Директора накажут, а бюллетени голосования обнародуют. Тогда можно будет надавить на тех, кто кидал чёрные шары, обвинив их в нечестном голосовании. В подобных случаях члены учёного совета, не желая портить свою репутацию, доносят, что их заставил это сделать директор. И тут уж его точно снимают с должности.
Это был краткий курс придворной социалистической интриги. Я был очень благодарен своему наставнику, но от всей этой грязи меня мутило. Я даже не понимал, зачем ломать комедию, ведь насильно люб не будешь.
На следующее утро я принёс директору сборник “Высшая школа”, показал соответствующие законы и сказал:
– Мне не надо скандала в Минздраве, я не собираюсь оставаться на год в институте, где меня не хотят, поэтому мы договоримся по-хорошему: я уволюсь по собственному желанию, но не мгновенно, а после того как найду новую работу и отгуляю летний отпуск. Надеюсь успеть до конца сентября.
Директор был бледен. Он понимал, что только что, благодаря моему поступку, избежал больших неприятностей. Однако ему уже хотелось поторговаться.
– А где гарантия, что ты не передумаешь?
Меня подмывало ответить, что гарантии дают только патологоанатомы, но я боялся, что он не поймёт моей иронии, поэтому коротко бросил:
– Чичико.
Директор вызвал Чичико к себе и сказал:
– Учёный совет на сегодня отменяется. Известишь участников. Ник согласен уволится до первого октября по собственному желанию. Так проще. Но мне нужно твоё слово, что он не передумает.
И тут Чичико сказал свою лучшую речь, достойную Цицерона:
– Нейманы не сосут!
Мне надо было искать новую работу, но так не хотелось выбрасывать в пропасть труды последних двух лет! Но кого, как и меня, могли заинтересовать исследования регенерации? Я подумал и решил, что таким человеком мог бы оказаться академик Гаврила Абрамович Илизаров.
Когда-то доктор Илизаров заметил, что если не давать плотно сопоставленным отломкам кости срастись окончательно, а дозированно оттягивать их друг от друга, то можно удлинить кость. Он заказал инженерам конструкцию, снимающую нагрузку (компрессию) с места перелома и передающую её по наружной ферме. Это позволило сразу же пользоваться конечностью и удлинять её, если надо, растягиванием (дистракцией) отломков. Метод получил название компрессионно-дистракционного. Но слава пришла к Илизарову, когда он восстановил Олимпийского чемпиона Валерия Брумеля после тяжёлой травмы. Не сомневаюсь, что соавтором феноменального успеха был сам Валерий, который подобно Виктору, нещадно тренировался и регенерировал свои переломанные кости.
Но официальная медицина вела борьбу с новым методом, постепенно сдавая позиции. Сторонники доктора и журналисты так разрекламировали работу новатора, что государство построило новый центр в городе Кургане для подробного изучения метода, а сам доктор, вместе с неожиданным соавтором (помните академика А, своевременно запатентовавшего вариант аппарата Илизарова?) получили Государственную премию.
И вот, самолёт нёс меня в уральский город Свердловск, откуда предстояло ехать на поезде до Кургана. Я ещё никогда не забирался так глубоко в Россию.
У меня остались кое-какие впечатления от дальней дороги: толпы, баулы, мешки, люди, сидящие на мраморном полу и закусывающие нехитрой едой с постеленных там же газет, запахи пота и мочи из распахнутых дверей туалетов и приглушённый рокот говора: “Ой, бля! Вот бля! Ну, бля!”
Я бродил по вечернему свердловскому вокзалу, дожидаясь ночного поезда на Курган, и с интересом подмечал детали местной, непривычной мне жизни. Но и она поглядывала на пришельца в жёлтой замшевой куртке красными глазами бомжей и стреляющими взглядами местных красоток.
Девушка, похожая на Алёнушку с картины Васнецова сидела на скамейке с книжкой в руках, но смотрела вокруг. Мы улыбнулись друг другу. Я остановился, заговорил. Она обрадовалась собеседнику, ответила. Через полчаса мы уже гуляли по начинающему пустеть вокзалу. Через час – целовались. Она встречала ночной поезд, я уезжал на другом. У нас было часа три-четыре, за которые в эротическом романе могло бы произойти уйма сцен и актов (в прямом и переносном смысле). Но я был юн и скромен, а может, просто неопытен. Мы провели эти часы, делясь мыслям и чувствами о самых разных вещах и событиях. На прощание я спросил Алёнушку:
– Так кого же ты встречаешь?
– Жених из армии возвращается, – потупилась она.
Я, действительно, ещё многого не знал и не понимал в этой жизни…
Курган поразил меня своей бедностью. Но это я разглядел позже, а вначале, едва умывшись в поезде водой, отдававшей хлоркой и дезинфекцией, помчался в институт. Какой там интернет, какие там карты?! Я, один из двоих в очереди, сел в такси у вокзала и заявил: “К Илизарову!” Адрес этот здесь всем был известен, и в скором времени машина подкатила меня к белым бетонным корпусам медицинского центра. Я сказал, что приехал по вопросам науки, а возможно и работы, и был направлен к Заму по науке. Им оказался пожилой мужчина, врач и старый друг академика Илизарова, Валентин Павлович Русовский, возглавлявший все научные разработки центра. Мы разговорились. Лучшего собеседника я не мог и желать. Он хорошо понимал всё, о чём я рассказывал, поражаясь моим доскональным знаниям современных работ по регенерации.
– Думаю, это судьба привела вас к нам, – сказал он. – Пошли сейчас же к шефу, у него как раз приём.
В просторной прихожей с панелями из светлого дерева, сидела вдоль стены вереница посетителей с палками и костылями. На двоих красовались звёзды героев Советского Союза и ордена Ленина.
– Подождите меня здесь, – сказал Зам по науке и без стука вошёл в кабинет Илизарова.
Очередь с ненавистью уставилась на меня, видя в пришельце опасного конкурента. Вышел очередной пациент и радостно сообщил: “Берёт на операцию!” Это прибавило эмоций, но никого не вызывали. Наконец мой интервьюер вышел от шефа.
– Я вас представил, товарищ Нейман, зайдите, познакомьтесь со своим новым шефом, а от меня ждите письма через месяц, еду на воды – язву лечить.
– Нейман? – выкрикнул один из посетителей с костылями. – Опять они нас обскакали?
– Не забывайтесь, товарищ Иванов, где вы находитесь, – сделала ему замечание секретарша. – Гаврила Абрамович этого не потерпит!
При упоминании имени кумира смолк даже тихий шёпот посетителей. Я вошёл внутрь огромного кабинета и оказался лицом к лицу со знаменитостью. Вблизи, его лицо – пожилого еврея с лёгким сефардским прищуром – было мне хорошо известно по другим знакомым лицам. Если химику Изе приделать усы, он вполне бы сошёл за Илизарова в молодые годы. Словом, я почувствовал себя хорошо и поздоровался.
– Присаживайтесь, – сказал Гаврила Абрамович. – Что вас привело в нашу глухомань? Антисемитизм?
– Что вы, Гаврила Абрамович? – удивился я. – В Грузии антисемитизма нет, ну или почти нет, – исправился я, вспомнив своё поступление в университет.
– Может вы из тех, кто считает, что его вообще нет в СССР?
– Нет. Не из тех. Я считаю, что к евреям относятся как к неродным детям в трудовой семье народов СССР.
Илизаров усмехнулся, ему понравился мой каламбур.
– Валентин Павлович всё мне про вас рассказал. Я ему полностью доверяю. Можете приступать к работе в сентябре, когда я вернусь из Италии. Тема диссертации “Влияние электрических и магнитных полей на репаративную регенерацию костной ткани”. Руководитель – доктор мед наук, профессор Валентин Павлович Русовский, это его епархия – научные исследования. С меня операций хватает. Квартиру получите вот в том жилом доме, – он указал на один из белых корпусов-высоток. Зарплата – такая-то.
Речь академика прервал телефонный звонок.
– Товарищ Петров, из обкома, – раздался голос секретарши из селектора.
Илизаров скривился и поднял трубку:
– Да, оперируем в среду, как и запланировано. Раньше нельзя без анализов! А вот позже – можно, не сомневайтесь! Если институт не получит тонну говядины до среды, операцию отложу, вы меня знаете!
Мой визит, в общем-то недолгий, закончился. Пациенты в очереди встретили меня приветливыми взглядами – путь к их излечению был свободен.
Я вышел из института и отправился в машиностроительный техникум поблизости, адрес которого разузнал у секретарши. У меня уже возник план. Ясно, что в такой дыре как Курган по вечерам можно только работать. Значит, необходима вторая работа. Тем более, что мама с сестрой останутся без моих учеников. Особых надежд на папу у меня уже не было, после того как сбылось мамино пророчество… А преподавать физику мне было бы легко и приятно – это напоминало что-то домашнее.
– Здравствуйте, вам не нужен преподаватель физики в вечерние часы? Я с сентября могу приступить.
– Именно в вечерние часы? Вас что, бог послал?
Мы быстро договорились и обменялись телефонами. Я мог возвращаться домой. Но поезд на Свердловск отходил лишь вечером, и у меня ещё было время погулять и пообедать. Я пошёл в центр. Только сейчас я подробно рассмотрел убогую провинциальную жизнь. Невысокие коробки домов был скучны и однообразны. Люди – это поразило меня больше всего – одеты так, будто война кончилась только вчера, хотя магазины одежды были полны импортных вещей. Такие чехословацкие костюмы, румынские туфли и польские галстуки у нас расхватали бы в одночасье. Я купил красивый галстук за десять рублей и спросил у продавщицы:
– Почему нет покупателей? Рабочее время?
Она хмуро взглянула на меня.
– Наверно, не каждый может так деньгами швыряться.
Да, это была совершенно другая жизнь. Но люди в телогрейках и сапогах спешили куда-то по своим безрадостным делам. Лица были угрюмы и безразличны. Я увязался за миловидной высокой девушкой в джинсовом костюме.
– Девушка, можно с вами познакомиться? Я – гость в городе, вечером уезжаю, а ни с кем, кроме Илизарова, не знаком. Не приглашать же его на прогулку?
– А почему вы решили именно со мной познакомиться?
– Вы не поверите. Это даже неудобно говорить.
Она была явно заинтригована.
– Посмотрите вокруг. Вы – единственный хорошо одетый здесь человек.
Она слегка покраснела.
– Вы тоже.
– Но у нас все так одеваются.
– А у нас – рабочий город. Люди горбатятся и пьют. Как темнеть начнёт, пьянь словно нечисть повылазит, сами увидите. Интеллигентных людей очень мало, и они как будто в резервации.
Мы познакомились. Её звали Люба. Погуляли около часа. Обменялись телефонами. Люба сказала, что будет очень рада, если я приеду сюда писать диссертацию. Взаимно. Попрощались…
Я думал, сколько людей уже обрадовалось моему переезду. Но больше людей расстроится из-за моего отъезда.
– Доктор, дай рупь! – услышал я хриплый голос.
– А почему доктор?
– А кто здесь ещё в таких куртках ходит? Доктора да богатые пациенты. Но те – на костылях и железяках. Раз их у тебя нет, значит ты – доктор.
Я протянул ему полтинник.
– Держи, за логику.
– А почему не рубль? – спросил он.
– Потому что я не доктор.
– Ну, извини, – сказал он. – Ну, ошибся. С кем не бывает? – и побрёл своей дорогой.
Люба была права – начинало темнеть. Но нужно было ещё пообедать.
Пару кафе или столовых я пропустил: аппетита их запахи не вызывали. Надо было найти ресторан, и вскоре я определил его по аромату жаренного. Но очередь у дверей тянулась до самого угла квартала. Вот это да! У нас в городе я не помнил случая, когда из-за очереди нельзя было войти в ресторан. Интересно, вещи никто не покупает, а на рестораны деньги есть? Но мне надо было как-то выкручиваться из ситуации или оставаться без еды. Я выбрал первое. Я подобрался к входу и показал швейцару три рубля. Он мгновенно распахнул передо мной дверь и заорал в очередь: “Зарезервировано!” а в глубину зала: “Маня, посади человека, проголодавшись поди, после работы.”
Маня в белом фартуке и наколке в начёсанных по моде 60-х годов волосах выбежала в фойе и затараторила:
– У нас оплата вперёд! Вас сколько? Один? Хорошо. Одного соседа потерпите? Хорошо. Сажаю сразу. И заказ беру сразу же. Салат свежий? Хорошо. Свиная отбивная с картофелем фри? Хорошо. Хлеба? Два ломтика? Хорошо. Пить что будете? Пару пива? Хорошо. Всего семь двадцать. Рубль – чаевые.
Я протянул ей десятку:
– Сдачи не надо.
Маня глядела на меня, как на пришельца из космоса.
– Прошу вас, – сказала она. – Извините, что отдельного стола нет.
Виляя бёдрами меж тесно стоящих, но почти ничем не заставленных столиков, она провела меня к месту прямо напротив танцплощадки, на которой под гром музыки тряслись и дёргались десятки пар. Я понял, почему Маня принимала заказ в фойе. Здесь невозможно было услышать ни слова. Но сюда, в отличие от тбилисских ресторанов, приходили не есть и разговаривать, а пить и танцевать. Я обедал и с любопытством поглядывал по сторонам. Наконец музыка стихла, и посетители заполнили свои места за столами. Совершенно растрёпанный парень в белой рубашке поверх синих форменных брюк железнодорожника волочил по полу свой синий китель.
– Иван, – представился он, еле ворочая языком, и протянул руку.
– Николай, – сказал я, пожимая её.
Рука была сильная, мозолистая, но совершенно мокрая.
– Тож пиво пьёшь? – спросил он. – Эт хорошо. Выпьем.
Мы налили по полному бокалу и выпили. Я не успел отрезать кусок отбивной, как Иван уронил голову на руки и уснул. Новый оглушительный взрыв музыки не потревожил его сна. Я доел свой обед и собрался уходить. Прощаться было не с кем, платить уже не требовалось.
– Приходите ещё, будем вам рады! – приложился к козырьку своей адмиральской фуражки швейцар, и я отчалил в обратный путь.
Последняя пауза на моём пути домой пришлась на Свердловск, куда поезд пришёл утром, а самолёт улетал в пять или шесть. Погода была хорошая, небо чистым. Разумеется, я не остался на вокзале, как по пути в Курган, а отправился бродить по городу. Город оказался большим, но интересным был лишь центр, где я и погулял. В выходной магазины были закрыты, и от нечего делать я пошёл за двумя красивыми молодыми девушками. Я думал, куда бы они могли идти около полудня без парней? Если в гости – не повезло, а если в кино – приведут меня к кинотеатру, может, зайду посмотреть что-нибудь, вот и убью время.
Девушки, действительно, вышли к большому кинотеатру, в котором шло такое старьё, что ни им, ни мне нечего было смотреть. Они задержались перед афишей, обсуждая, куда бы деться, и тут я к ним подошёл. Мне было интересно знакомиться с людьми, особенно с симпатичными девушками, которые не боялись незнакомого парня (мужчины) и охотно заговаривали. Это сильно отличалось от поведения девушек в нашем городе, которые, в лучшем случае, игнорировали подобные попытки.
Мы познакомились. Девушки представились: Таня и Маша рассказали, что работают продавщицами в универмаге. Разумеется, имена могли быть и выдуманными, но звучали натурально; обычно выдуманные имена бывали нерусскими и претенциозными, но подлинность их имён меня мало волновала. Я тоже рассказал о себе, о встрече с Илизаровым. Они не слышали такого имени, но моя история им понравилась. Тогда я спросил, слышали ли они имена Ландау, Пастернака, Солженицына? Нобелевские лауреаты были им не знакомы. Я попробовал другую область: Тарковский, Рязанов, Михалков?
– Михалкова мне в детстве читали – “Дядю Стёпу”, – сказала Таня.
– А хотите в города поиграем?
– Это трудно, – вздохнула Маша, – нас географии плохо учили.
– Тогда просто погуляем. Куда у вас ходят?
– В магазины и в кино, но магазины сегодня закрыты, поэтому мы отдыхаем, а в кино – одна ерунда.
– А давайте зайдём в кафе, перекусим, кофе попьём. Хотите сладкого? Пирожные любите? Я приглашаю.
Они как-то смутились, потупились и отказались:
– Любим, но… не можем.
Я поразился. Ничего не понимал.
– А можете сказать, почему?
Тут они совсем поникли и даже покраснели, но наконец выдавили:
– У нас денег нет.
Теперь пришла моя очередь смутиться.
– Девушки, милые, да я вас приглашал не за ваши деньги, а как ваш друг. У вас же есть мальчики? Они вас приглашают?
– Наши мальчики нас приглашают за наши деньги.
Я был поражен. За такими красивыми девчонками у нас бегали бы стаи ребят и наперебой развлекали и угощали бы их.
– Тогда давайте играть, что это вы у меня в гостях, а по нашим правилам юноши опекают девушек. Не волнуйтесь, у меня есть на что вас угостить.
Они повеселели, но видимо опасались розыгрыша.
– А почему вы это делаете? – спросили они.
– Ну, вы мне сразу понравились, и мне захотелось за вами приударить.
Им явно было очень приятно, но видимо, неловко. Мы пошли в какое-то скромное кафе, которое выбрали девушки. Я хотел взять кофе, но мои новые подружки отсоветовали пить “это”. Тогда я заказал чай, булочки с изюмом и ромовые бабы. Они отнекивались от такого изобилия, но я и слышать не хотел их протесты – весь пир стоил три-четыре рубля.
Мы перекусили и вышли на улицу.
– А какие у вас планы на сегодня? И где, вообще, ваши кавалеры?
Они прыснули от такого слова.
– Мальчишки? Спят, наверно, после… выпивки. Мы сегодня в четыре собираемся.
– На вечеринку?
– Да, вроде.
– Танцы?
– Танцы тоже.
– Расскажите, а! Можно? Как вы время проводите?
Они переглянулись, не зная наверняка, можно ли мне доверять, но видимо я уже заслужил их доверие, и они рассказали.
– Мальчишки приносят водку и чернила (так называлось дешёвое креплённое вино). Мы пьём. Закуска бывает редко, мы просто курим. Если есть музыка, кто-нибудь начинает танцевать, но они не танцевать хотят, а лапать. А потом пьём ещё, и всякое происходит.
Мы шли по улице вдоль парка. Я хорошо представлял себе это “всякое”. Я ещё в пятом классе всё это неплохо нарисовал, а мама нашла и уничтожила.
– А как вы время проводите? – спросили мои спутницы. – Расскажите, а то нам уже скоро идти надо.
И я рассказал. Про застолья, и про грузинские блюда, как мы пьём вкусное вино, танцуем, как играем на гитаре и поём песни. Когда я начал рассказывать про шарады, у Тани с Машей навернулись слёзы на глаза, и тут я услышал грузинскую речь. Это в парке, в цветочном ряду, продавали гвоздики. Огромные королевские гвоздики с тонким пряным ароматом.
– Подождите минутку, – сказал я девочкам. – Я сейчас, – и перескочил через низкий парапет парка.
– Почём цветы? – спросил я по-грузински у продавца.
– По три рубля штука. Тебе – за два.
– Мне надо много. Двадцать штук. Дай по рублю.
– Бандит! Ограбить хочешь? Ладно. Бери, брат.
Парень завернул по моей просьбе два букета. Я вернулся к девчонкам.
– Это вам, – сказал я. – На прощание.
Обе начали всхлипывать, прижались ко мне.
– Вы обе такие славные, и мне так жаль, что мы живём в параллельных мирах. Мне пора улетать, а вам – возвращаться к вашим мальчикам.
Всхлипывания превратились в рыдания.
– Ну что вы, милые, так убиваетесь?
– Нам цветов ещё никто не дари-ил!
Девушки целовали меня, как будто провожали любимого на войну. А я в ответ целовал их дрожащие губы, чувствуя на них горечь слёз и ощущая себя садистом. Садистом из параллельного мира.
Незаметно пролетел месяц. Моя сестра, Майка, которая хотела поступать в иняз передумала благодаря моим уговорам. Туда, как и в мединститут места продавались.
– Кто за языки платит? – говорил я. – Так изучай, как Изя. А специальность нужна подходящая для любого города в любой стране.
Майя решила поступать на программирование в Политехнический, но математику и физику она в школе серьёзно не учила, и в то лето попасть в институт не смогла.
Мы с друзьями собрались на море, и тут Денис сказал:
– У нас с сентября откроют место на кафедре физики в Политехе. Ты вроде работу искал? Или уже не нужно – точно в Курган переезжаешь?
– Я жду ответа. Он уже давно должен был прийти.
– Лучше позвони. А то место на кафедре ждать не будет.
Я послушал его совета и позвонил Валентину Павловичу. Трубку взяла секретарша.
– А вы ничего не знали? Ему на водах стало хуже, открылось кровотечение из язвы. На операции обнаружили рак… с метастазами. Словом, уволился он и уехал на родину… умирать …
– А Гаврила Абрамович в институте?
– Он в Италии на два месяца – лекции читает, а оттуда в штаты поедет.
Я повесил трубку. Я честно предпринял последнюю попытку и не знал, к кому ещё обратиться. Самое правильное было бы – в военно-морское ведомство США, спонсирующее исследования по регенерации. Об этом надо было подумать серьёзнее. А пока я по совету Дениса подал на вакантное место в Политехе, и мы укатили к любимому Чёрному морю.
Nick Neim's Stories 