Часть Первая – Там (Восточное Полушарие)
ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ ВТОРАЯ – НАША КОМПАНИЯ. МОЙ ДРУГ САША: ВЗРОСЛЕЕМ
Вся наша повседневная дружба основывалась на… разговорах. А может, беседах. В школе, пионерлагере и университете у нас были общие задачи: в школе – уроки, в лагере – КВН, в университете – занятия, сессии и День Физика. Но всегда и везде, надо было обсудить не только текущие дела, но встречи и события. Встречи касались девушек, события – политики. И о том, и о другом нельзя было говорить совершенно открыто со всеми. Так у нас и складывались наиболее верные и просто хорошие друзья, старые приятели и добрые знакомые, не говоря уже о массе просто приятелей и знакомых.
Моими самыми близкими друзьями были Эли и Саша. Эли с первого класса, Саша – с восьмого. Эли – со школы, Саша – с пионерлагеря. Эли был мой самый старинный друг, с которым мы всё друг о друге знали или считали, что знаем. Во всяком случае, мы обсуждали наши семьи. Мы делились нашими детскими переживаниями об утраченных папах и нелёгкой судьбе мам, об отношениях наших матерей с родственниками отцов. Однако тема девочек и любви присутствовала в наших с Эли разговорах весьма поверхностно. Положим, в школе-то и делиться было нечем. Вся любовь протекала у меня в лагере: танцы, свидания, поцелуи. А в университете Эли уже начал заливать такие фантастические истории, в которые невозможно было поверить. Но малейшее сомнение в достоверности рассказов оскорбляло Эли. Уж что-что, а обижать его я не собрался. Тем более, что класса с восьмого у меня появился новый и самый доверенный друг, Саша. Мы делились с ним нашими мальчишескими страданиями и успехами. Причём без стеснения, характерного для многих ребят. Эта традиция продолжилась и в университете, и после его окончания и, как я полагал, останется на всю жизнь. Но жизнь всегда оказывается не такой, как её заранее представляешь, и это относится ко всему: обществу, отдельным людям, взаимотношениям, климату, технике, здоровью, и вообще, к чему только ни вообразить.
Пик нашей дружбы с Сашей пришёлся на семидесятые годы. Мы поступили в университет в 1969, имея за спиной лагерное братство, олимпиады, включая поездку на Всесоюзную олимпиаду по математике в Киев, и почти ежедневные беседы и прогулки по старому городу.
С первого студенческого дня появилась Соня, и я стал начальником штаба захвата её внимания. Сколько раз мы обсуждали детали манёвров, как перехватить её внимание и переиграть других ухажёров. Это было непросто: Соня была высокая, красивая девушка и в свои семнадцать лет нравилась ребятам постарше, студентам-старшекурсникам более опытным в ухаживаниях. Но у них ничего не получилось – наша взяла! Трудно было устоять перед Сашиным задором и талантом. Судите сами: он поступил на грузинский факультет, не зная языка (русского мехмата не было), а к окончанию – читал на нём лекции; был отторгнут в столичном ВУЗе, а дома развил современную область алгебры так, что ещё студентом создал хоздоговорную тему (говоря современным языком – новые рабочие места) и вскоре после окончания университета защитил диссертацию. Не удивительно, что через пару лет интенсивной осады, Сонины бастионы пали. Свадьба состоялась летом после второго курса. Вспоминая эти годы, я по-прежнему жалею, что нормы морали запрещали внебрачные отношения. Сколько чего было бы по-другому, сколько бы браков и разводов оказались ненужными. А пока я наслаждался своей ролью свидетеля на свадьбе Саши. Как я уже рассказывал, молодожёны вскоре получили очень редкий и ценный подарок – отдельную квартиру. На их, да не только их, но и на наше (я имею в виду – друзей, и в частности себя) счастье там можно было собраться, не тревожа родителей, что мы и делали с большим удовольствием.
Я принимал активное участие в перевозке мебели – Саша купил стенку у одного математика, эмигрирующего в Израиль. Надо сказать, что наш город служил перевалочным пунктом для многих российских отказников. Плохо понятно, почему людей не выпускали из страны, и почему из России и Украины хуже, чем из Грузии. Думаю, тому было много причин, не последнюю роль играло значительно более дружелюбное отношение к евреям в Грузии, чем во многих других республиках, а также взяточничество, процветавшее на юге и востоке страны и способствовавшее решению спорных вопросов. Так вот, математика, доктора наук, не выпускали из России и после подачи документов на выезд не давали работать по специальности. Через подобные гонения прошли десятки тысяч евреев. Те, кому повезло переехать в Грузию, поражались изменениям: их принимали на престижную работу, уважали, помогали с переездом. Бывали случаи, что люди начинали сомневаться, а стоит ли ехать дальше – ведь впереди их ждала неизвестность, новый язык и новые обычаи, а здесь всё было с одной стороны знакомым, советским, а с другой – весьма антисоветским, в самом лучшем, светлом смысле этого слова. Так было с этим математиком. Его тепло приняли в Грузии, дали место зав. отделом в институте математики и преподавательские часы в университете. При этом никто не упрекал его, что он хочет переехать в Израиль. Я запомнил его речь, когда мы с Сашей пришли покупать у него мебель и перетаскивать её к Саше.
– Как обыватель, я очень доволен, что вы освобождаете мне квартиру, да ещё и не за мои, а за ваши деньги. Но как педагог и учёный я – огорчён. Вы тратите золотое время на ерунду. Переезжайте немедленно, с небольшим чемоданом! Главный багаж – ваш мозги. Чем раньше вы их направите на верные дела, тем лучше. Все доводы, что у вас чего-то нет: денег, жены, семьи, законченного образования или образования вообще – пустые. Езжайте, и у вас будет всё раньше и лучше, чем то, чего вы добьётесь здесь.
Тогда я ещё не понимал, что он абсолютно прав. Мне было странно представить, что я оставлю свою семью, или мы все вместе оставим папу, отбывающего срок в заключении. Сейчас же я понимаю, что если бы мы уехали тогда, то возможно бабушка бы жила гораздо дольше, как все бабушки и дедушки, которым эмиграция продлила жизнь, мама не потеряла бы мужа, а мы с сестрой – родного папу, которого я знал первые десять лет.
Всё же, должен заметить, что речь математика произвела на нас с Сашей впечатление, во всяком случае, мебель мы таскали с энтузиазмом.
Что ж, скоро новая квартира засияла вместе с новой семьёй, и лишь отдельные вспышки Сонного недовольства преферансом предвещали… бог знает, что. Никто не знал. Сонины вспышки питались идеями равноправия женщин и мужчин. Её папа был значительно старше мамы, участник войны и дома вёл себя как восточный паша, который завоевал себе право отдыха. Соня очень любила папу, но совершенно не разделяла ни его, ни мамины взгляды. Она хотела, чтобы с самого начала у неё в семье всё было по-другому. Как математик она стремилась к идеальному равенству: одну комнату подметаю я – вторую ты. Не проходило. Саша в ответ говорил:
– Согласен. Подай статью в журнал, как я, а я подмету вторую комнату, как ты.
Потом Соня атаковала преферанс. Возможно, в отместку, или как неподобающее математику занятие. Она, видимо, не знала, как её тёзка – Софья Ковалевская резалась в эту “непотребную” игру.
А потом родился сын. Тут у Сони добавилось хлопот, а Саша вместо помощи со стиркой, стал заниматься с пингвинами.
“Это совершенно несправедливо, – думала Соня. – В конце концов я же тоже математик. Я могла бы давать уроки, а Саша заниматься хозяйством.”
И если в общем случае это могло бы реализоваться и быть справедливым для какой-то семьи, то в частном случае этой семьи во взаимоотношениях супругов лишь нарастало напряжение.
А Сашины статьи начали выходить за рамки диссертационных. Они позволяли делать расчёты сложных электронных цепей малыми силами. Обычно, во всех схемах имеется масса пересечений, которое по техническим причинам желательно свести к минимуму. Оптимизацию было удобно делать при помощи открытых Сашей алгоритмов. Когда на радиозаводе провели эксперимент, оказалось, что Саша за день-другой сумел рассчитать схему, лучше той, над которой месяц корпело целое проектное бюро. Так возникла хоздоговорная тема в отделе института прикладной математики, где Саша написал несколько статей и защитил диссертацию. Это был плодотворный творческий период его жизни. Число Сашиных друзей возросло за счёт коллег-математиков, сотрудничающих в хозтеме, объединённых семинаром современной алгебры в Одессе и переехавших в Тбилиси, чтобы спокойно отсюда эмигрировать.
Самой колоритной личностью был харьковчанин Матвей, которого Саша считал лучшим современным алгебраистом во всей компании. Он был интересным мужчиной, отлично играл в преферанс, имел красавицу-жену и готовился к отъезду, а пока занимал место старшего научного сотрудника, которое освободилось с отъездом его предшественника. “Переходящая должность с видом на эмиграцию” шутили местные математики.
Одна его история мне очень нравилась. Когда-то Матвей жил в Новосибирске, алгебраическом центре шестидесятых, и в поисках юных талантов для физ-мат интерната отправился проводить математическую олимпиаду в Заполярье, в края эвенков. Никто из школьников не набрал достаточного количества очков, но как принято везде в мире, организаторов из Новосибирска пригласили на торжественный обед. Несколько местных мужчин, женщин и трёх-четырёх ребятишек, решивших по одной задаче, собрали в юрте, где стоял котёл с местными пельменями, а рядом с ним – таз, наполненный чёрной икрой. Всем наложили полные миски пельменей с сибирским осётром, и торжественный обед начался. Хозяева забрасывали горячие пельмени в рот двумя пальцами, а потом зачерпывали ладонью икру и слизывали её оттуда. Гости в растерянности смотрели на них, не зная, как приступить к трапезе. И тут директор местной школы выручил:
– Русский ложка ест, – сказал он и перевёл на эвенский для своих.
Женщины засуетились, открыли сундук, из которого извлекли почерневшие алюминиевые ложки и раздали их гостям. Опять никто не притронулся к угощению. Снова всех выручил директор (вот что значит образование!)
– Русский чистая любит, – сказал он, для ясности плюнул на ложку и потёр её жирным пальцем.
Но один шустрый мальчонка схватил ложки и выбежал на снег, а через пять минут вернулся с чистыми. Его и взяли в Новосибирск в математический интернат. Ничего, стал-таки математиком.
Матвей был старше нас и лучше понимал жизнь.
Однажды я зашёл с подругой Эммой, педагогом химии, к Саше на огонёк. Эмма была в разводе, но никаких отношений у нас с ней не было, мы случайно встретились тёплым летним вечером и погуляли. Но после девяти в кино было не зайти – сеансы кончались, а вечерних кафе просто не существовало, и единственное развлечение было пойти в гости. Друг с квартирой и женой на даче был роскошью, и я её имел. У Саши сидел Матвей и сдавал. Они играли в гусарика, но я прекрасно знал это состояние, в котором оба могли играть одним полушарием мозга, а другим – обдумывать проблемы современной алгебры.
– Своя, – сказал Матвей. – Но связность системы не позволяет построить изоморфный граф…
– Во-первых, без одной, – парировал Саша, – а во-вторых, надо попробовать через гиперграфы…
Итак, мы с Эммой зашли в гости. Саша всегда был рад мне. Он сварил кофе, нарезал арбуз и предложил:
– Давайте настоящую партию сыграем. На троих или четверых, если Эмма играет.
– Я в преферанс не играю, – сказала моя спутница, – но если хочешь, Ник, сыграй: с утра пингвинов нет, спешить домой не надо, сын – у родителей.
Эта информация тут же настроила меня на совершенно иные мысли.
– Спасибо, в другой раз сыграю. Я просто повидаться заскочил.
Перед уходом я шепнул Саше:
– Провожу и попробую остаться.
Надо сказать, что так я и сделал. Наутро я заехал к Саше похвастаться своими успехами. Но удивил не я – его, а он – меня:
– Вчера, когда вы ушли, я сказал Матвею: “Ну, теперь Эмме никуда от Ника не деться”. И что ты думаешь он ответил? “Ха-ха-ха, это Нику теперь никуда от Эммы не деться! Я даже подумал, что, если Ник сядет играть, я сам Эмму домой провожу.”
Как видите, практика, а Матвей её имел, это – критерий познания не только объективной реальности, но и субъективной женской натуры.
В Одессе в семидесятые сложилась школа советских алгебраистов, благодаря семинарам профессора Рыкова и организаторским талантом его жены, Раисы. По крайней мере раз в году математики-алгебраисты собирались в Одессе и обменивались новостями в своих работах. Главным, пожалуй, в этом общении были не доклады на семинарах, а обсуждения идей и направлений развития. Я так часто слышал от Саши рассказы про многих участников школы, что у меня сложилось своё представление об их мире – единомышленников и учёных, связанных неформальными приятельскими и творческими отношениями. Скажу честно, я немного завидовал, такому кругу коллег. У меня было много хороших друзей, но почти никогда нам не довелось трудиться над чем-то вместе. В подобной среде единомышленников я провёл полгода во время дипломной практики в институте физиологии и позже – два года на кафедре физики политехнического института. Однако научный выход был невелик. В первом работало мало корифеев, задающих направление развития, а второй был учебным заведением, и наукой там занимались от случая к случаю. Не сравнить с физиками-теоретиками и математиками. Именно этим областям и принадлежали главные успехи советской науки. Тем не менее, дружескую атмосферу, на работе, я вспоминаю с удовольствием. Так же, как и Сашины одесские семинары. Однажды, когда я гостил в Одессе, я даже посетил математический семинар: позагорал на пляже и поиграл в преферанс. Нескольких математиков я знал из своего города, а с некоторыми колоритными фигурами познакомился на пляже.
Тбилисцев представляли Саша, Матвей, Лёва Слюда и Арон Ник, который писал диссертацию под руководством Матвея. С Ароном как-то приключилась смешная история. Однажды к нему в оперном театре подошла симпатичная девушка и воскликнула:
– Привет, Ник!
– Здравствуй, – нерешительно откликнулся Арон, это же была его фамилия.
– Не помнишь меня?
– Не-ет, – замотал головой Арон, беспокоясь, что ему сейчас напомнят.
– С физфака? – продолжила незнакомка.
– Нет, – сказал Арон с облегчением. – С мехмата!
– Смех мата? Опять хохмишь? Это же ты делал “День Физика”?
Тут Арон понял, с кем его путает девушка.
– Не я. Это Ник делал.
– Но ты же сказал, что ты – Ник.
– Верно. Фамилия – Ник, а зовут – Арон. А ты знакома с Нейманом, по имени Ник.
Очень многие из названных мною математиков эмигрировали в разные страны. Один из них, по фамилии Эдельвейский, скромный немолодой человек, любитель путешествий и туризма, уезжал один, с собачкой и рюкзаком, в котором был упакован топорик с резной ручкой – подарок чукчей. Но таможенникам туристический вид математика не понравился, и они, в поисках ценностей, распилили топорище на части. Хорошо, что в собачке они не усомнились.
В те годы эмиграция стала расти. Не только в Израиль, но и в США и другие страны. Но мы ещё не созрели чтобы уехать. И хоть многое казалось неправильным в нашей стране, но энтузиасты ещё не испробовали всех возможностей здесь, и поэтому не спешили покидать родину.
У Саши прекрасно развивалась хоздоговорная тема – заказы множились с каждым днём. Его работами по оптимальным схемам на платах интересовались всё больше и больше организаций. Однажды Саша рассказал, что ожидает с визитом новосибирцев из Академгородка: двух ребят и двух девушек. Последнее было наиболее интригующим для меня, ибо в те времена меня больше интересовали девушки, чем эмиграция. Словом, Сашина информация настроила меня на приключения.
В институт математики, на встречу с новосибирской делегацией, я пришёл после работы с кожаной папкой подмышкой. Новосибирцы только прилетели, и прямо с дороги отправились делать доклад о своих разработках грузинским коллегам. Я явился на лекцию с опозданием, и чтобы получше разглядеть приезжих девушек, сразу же плюхнулся в первый ряд актового зала, где проходили слушания. Надо сказать, что доклады меня мало интересовали, и руководитель новосибирской делегации заметил мой охотничий взгляд. После лекции, он подошёл ко мне, приняв по опозданию, кожаной папке в руках и бегающему взору за кого-то из руководства, и сказал:
– Очень извиняюсь за погрешности в докладе. Мы сильно устали от долгого перелёта.
– Напрасно беспокоитесь, – успокоил я его. – Я совершенно ничего в ваших закорючках не понимаю. Я здесь, можно сказать, по зову сердца.
Парень побледнел. Он решил, что вездесущее КГБ в моём лице следит за научными работниками. А я даже не знал, что гости работают над сложными электронными схемами в оборонной области. Но несмотря на различие в задачах, отношения между двумя научными коллективами, а также мои отношения с талантливыми сибирскими девушками сложились самым наилучшим образом, во всяком случае, все стороны остались довольны.
Самой интересной историей, связанной с Сашиной работой, была командировка в Киев. Точнее, под Киев в дом отдыха учёных АН УССР. Место это было секретным, попадали туда только избранные люди. И вдруг, Саша получил приглашение приехать туда и сделать доклад о своей хоздоговорной теме. Он был очень этим удивлён, но, разумеется, от командировки не отказался. Оказалось, что его пригласил Совет по кибернетике и, как принято было говорить в те годы, лично… нет, не Леонид Ильич Брежнев, но академик Глушков – «главный советский кибернетик». Саша сделал короткий доклад по своей статье, опубликованной в трудах Тбилисского университета. Небольшая аудитория осталась равнодушной, никто не высказался по существу абстрактных проблем современной алгебры. Тогда председатель Совета продемонстрировал присутствующим толстенный фолиант в кожаном переплёте, без всякого названия, и обратился к Саше с просьбой:
– Нам удалось ознакомиться с годовым отчётом NACA, в котором в списке использованной литературы присутствует ваша статья. Можете объяснить, что в ней заинтересовало американцев?
Саша объяснил. Разумеется, с точностью до собственной гипотезы:
– Их интересуют алгоритмы оптимизации электронных схем.
– А наших почему они не интересуют? – спросил Глушков.
– Некоторых интересуют, – ответил Саша и привёл пример новосибирцев.
– Перед отъездом зайдите ко мне, – попросил академик.
И он сделал Саше предложение, от которого, как он считал, невозможно отказаться. Помните, как академик А. посылал меня работать “разведчиком” в Киев, чтобы не проворонить важного открытия управления ростом кости и обеспечить себе долю в этом открытии? Аналогично, киевский академик увидал перспективную работу, и его осенили похожие мысли. Видимо академики хорошо видят перспективу, словом, Глушков предложил Саше подать заявку на Государственную премию.
– Разумеется, соавторов будет человек восемь-десять, – сказал Глушков, – включая меня и министра электронной промышленности. На денежное вознаграждение никто из них претендовать не станет, но вы ведь понимаете, что самое главное достоинство премии – не материальное, а те перспективы, которые она открывает людям, особенно в молодые годы.
– Это большая честь, – поблагодарил его Саша, думая, как бы не попасть в категорию секретности и не отрезать себе путь к давно назревшей эмиграции. – Однако я совершенно не уверен, что учёные поддержат представленную заявку. Ссылка на мою статью в закрытом отчёте NACA не придаёт ей большей научной ценности. Спасибо.
– Что ж, я ещё подумаю, – сказал Глушков. – Спасибо и вам за объективную оценку своего труда.
Думаю, что предложение академика показало Саше, что его работа важна и ценна, и ему пора собираться и уезжать из страны, в которой у него спонтанно могли возникнуть восемь-десять соавторов по Государственной премии. Но прежде, чем это случилось, в Сашиной жизни произошёл ряд событий.
Однажды в командировку в институт математики, приехали сотрудники секретной лаборатории распознавания образов, которых интересовало улучшение и упрощение сложных электронных схем, а это то, в чём помогали алгоритмы Саши. Но не только в этом – он познакомился с молодой женщиной из лаборатории. Коллектив работал над проблемой, как отличать свои подводные лодки от чужих лодок, акул и скал морского дна. Не помню, чем именно занималась в лаборатории Седа, так звали новую знакомую Саши, но эффект от встречи с ней был сродни эффекту, произведённому Соней в первый университетский день: “образы были распознаны и оценены с обеих сторон”.
Саша уже не был мальчиком. Он был специалистом и готовился изменить свою жизнь, отъездом из СССР. Но самая частая причина перемен в жизни – вовсе не эмиграция, а любовь, и она снова встретилась на Сашином пути. О, сколько разговоров об этом у нас было, сколько дискуссий! Но несмотря на мою “подрывную деятельность”, он под видом карточной игры исчезал на выходные – летал в другой город, встречаться с Седой. Я единственный знал маршрут и номер телефона, куда надо звонить в случае чрезвычайных обстоятельств, но слава богу, они не возникли, и мне оставалось лишь успокаивать Сашиных родителей, засыпавших меня вопросами по выходным:
– А он точно играет в карты? Это не плохая компания? Не бандиты?
Что я мог поделать? Задорный характер Седы, её умение логически мыслить и решительно действовать очаровали Сашу, которому надоело сражаться с равноправием в подметании квартиры, преследованиями карточных игр и разногласиями в интимной жизни, возникающими на почве этой борьбы. Но самое важное, что полностью подкупило Сашу – решимость, с которой Седа восприняла нахлынувшие на неё чувства. Она ни минуты не колебалась в вопросах близости, хотя её избранник был женат, а сама она выросла в патриархальной, консервативной семье. И Саша это высоко ценил. Он даже обдумывал, как бы ему уехать с Седой, а не с Соней, но на деле это было невозможно. Седа имела допуск высокой степени, и её не выпустили бы из страны. А оставаться в СССР Саша уже не хотел. Начавшийся роман был обречён. Хоть Саша и отмахивался от моих доводов против развода, жизнь сама скорректировала сценарий в пользу сохранения семьи и эмиграции.
Nick Neim's Stories 