Часть Первая – Там (Восточное Полушарие)
ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ СЕДЬМАЯ – ЧЁРНОЕ МОРЕ И ЛЮБОВЬ
А сейчас я хочу рассказать о Чёрном море. Не об отдельной поездке с Натали на море (См. Главу 56), а сразу о нескольких совершенно разных и не связанных визитах и всплесках памяти. Я не знаю, почему, но так мне хочется.
С одной стороны, линейное повествование прервётся, но я же не летопись пишу. С другой стороны, появится возможность проанализировать не единичное явление, а целый класс однородных событий. Может это что-то прояснит в природе моря и человека, или хотя бы в моей природе…
Впервые с морем я познакомился за год до школы. И продолжил его в лето перед школой. У меня остались незабываемые впечатления: и огненного шара, уходящего за море, и синих морских волн, и белого парохода, и солёного запаха моря. Одновременно я познал родительскую любовь и заботу в чудесных местах этого мира, и страх смерти, когда нахлебался морской воды в подводном царстве.
Потом я попал на море лишь через шестнадцать лет, окончив университет (См. Главу 35). Это была как бы награда за годы учёбы. Скончавшаяся бабушка отпускала мои грехи: «Отдохни, милый, ты хорошо занимался, я видела. Пугать что исключат – ну… так надо было, а что ударил меня – так от любви же, я давно не сержусь!» В эту поездку я стал взаправдашним мужчиной аж на две недели! Но за этот срок я много узнал про себя и поверил в свои силы.
Эти две встречи, детская и юношеская, с морем, откуда вышла вся жизнь на земле, были связаны у меня с сильными эмоциями, и потом так и повелось в моей жизни. Когда я оказывался на тёплом море, я испытывал глубокие эмоции, в основном хорошие – любовь, радость, счастье…
Интересно, случайность ли это или предопределённость?
Я, пожалуй, расскажу несколько историй разных лет, чтобы это проиллюстрировать. Вот, ещё не начал, а у меня уже праздничное настроение!
Когда Майка не поступила в институт, мы поехали с ней в Сухуми. Не помню, как возникло это место в наших летних планах. Возможно, потому что друзья-физики там работали и отдыхали, или наша тётка Элла с семьёй туда ездила. Словом, кто-то расхвалил, и мы решили проверить.
Поселились мы вблизи вокзала: как приехали, так и попали в «лапы частного сектора» (B&B), но на самом деле и от центра города, и от Медицинского пляжа, который стал нашим излюбленным, это было не близко, приходилось ездить на троллейбусе. Но мы были молоды, пройтись или проехаться не составляло проблемы, и мы с головой окунулись в приморскую жизнь. Обычно, утро начиналось для меня рано. Я, выросший в пионерских лагерях, вскакивал с готовностью бегать, делать зарядку и убирать территорию. Майка вставала поздно.
Меня хоть и раздражала трата прекрасных утренних часов не на море, но чужой сон я привык беречь. Дома я ходил беззвучно, как кошка, мимо спящих бабушки и мамы, и всегда отстаивал право поспать для своей младшей сестрёнки. Что мне было делать с этой привычкой здесь? Я ходил пешком на базар, покупал свежие фрукты, готовил завтрак. Каждый раз я, как бабушка, грозился разными ужасами, например, уехать на пляж один, но так и не выполнил своих страшных угроз: разве я мог оставить ребёнка одного?
Часам к одиннадцати мы выползали на улицу и целый час добирались до пляжа. Либо на троллейбусе, либо ехали до порта, а потом пересаживались на катер. Дорога с пересадкой была дороже, но приятнее – прогулка с морским ветерком стоила того. Прогулочный катер привозил к “Медицинскому пляжу” – так назывался огороженный пляж в стороне от городской черты. Вход на него был платным (10 или 15 копеек) в отличие от городского пляжа, но зато здесь было много всяких удобств: аэрарии – тенистые площадки под крышами, где стояли лежаки, располагались душевые, туалеты, буфеты с водами и шашлыками и медицинская служба спасателей. Наверное, всё это, в той или иной степени, можно было найти и на городском пляже, но стационарный сервис был, действительно, удобен. Поэтому здесь размещался пляж Союза композиторов, а тбилисскую интеллигенцию, естественно, тянуло к знаменитостям.
Главными среди них были балерина Майя Плисецкая, её муж композитор Родион Щедрин и их друг, урождённый тбилисец Микаэл Таривердиев. Не помню, чтобы кто-то из наших когда-либо общался с Родионом. Под нашими я имел ввиду мою тётку Эллу с мужем Эдом Лирцманом, их друзей-физиков – тощего, сутулого Фреда Гельмана, остряка и балагура, здоровяка Агулова, похожего на симпатичного Кинг-Конга, с очаровательной дочкой Иркой от первого брака, и кучу молодых физиков: Мишу, Леванчика и меня с сестрой.
Не то, чтобы Щедрин задавался, но, будучи страстным спортсменом, он весь день проводил на горизонте на виндсёрфинге (доске с парусом). Мика тоже имел свой виндсёрфинг, но периодически спускался на землю, курил, болтал с тбилисцами на разные темы и даже позволял Мише, поплавать у берега на его доске. Проще всех держалась Плисецкая. Она приходила на пляж со своей приятельницей, личной горничной из пансионата Союза композиторов и целый день играла с ней в подкидного дурака. В общении она была проста, без спроса брала поваляться надувной матрас у пляжных приятелей вроде меня и была не против, если её скидывали на горячий песок, забирая матрас для заплыва. Как-то я пару раз просил назад свой матрас, а Плисецкая говорила:
– Конечно-конечно, один момент, сейчас отобьюсь, – но вместо того принимала всё новые взятки.
Тогда мне надоело, и я сказал:
– Майя Михайловна, я сейчас вас на песок скину, матрас нужен для вашей тёзки.
И тут она взглянула на меня совершенно другим взглядом, молодым и задорным:
– Скинь меня на песок, Ник, ну пожалуйста!
Оказывается, она знала моё имя, и я без дальнейших слов выполнил её просьбу. Потом весь пляж об этом судачил, а Эд Лирцман назвал меня чокнутым. Правда, Элла, моя тётка, с ним не согласилась, сказала:
– А, по-моему, Ник уже просто вырос…
Прелесть нашей разношёрстной компании заключалась в том, что здесь собиралось много друзей и знакомых. Всегда было с кем весело потрепаться и кого сбросить на песок.
Однажды пробегая по песку, я наступил на что-то твёрдое и острое. Это оказалось кольцо с крупным искрящимся камнем в ореоле золотых листиков. Я подошёл к Майке, валяющейся с книжкой в тени и прошептал:
– Гляди, какое я тебе приданное нашёл!
Она осмотрела кольцо с пониманием, примерила и вернула его мне:
– Отнеси лучше Ирке Агуловой. Она уже два часа убивается, потеряла бабушкин подарок.
Другой раз Миша предложил пойти нырять ночью:
– Это так здорово! Планктон под водой светится всеми цветами радуги. Заплываешь голым и чувствуешь себя в неведомом мире.
– Голой я хочу, – сказала Ирка. – Только вы отвернитесь, когда я купальник сниму.
– Я ни голым, ни одетым нырять даже днём не собираюсь! Думаю, что ночью тем более! – объявил я. – Но с вами пойду.
Пошли мы втроём, всё же им нужен был кто-то для страховки и охраны купальников. Друзья разделись и по очереди нырнули. Через пару минут Ирка всплыла, и я бросил ей купальник. А Миши всё не было. Я уже волновался и думал, может тревогу поднять, как вдруг раздался шум, и на поверхности появилась Мишина голова, истерически вдыхающая воздух. Постепенно Миша пришёл в себя и рассказал, что потерял под водой ориентацию и вместо того, чтобы всплывать, углубился вниз. Когда его охватил страх, он всё же не растерялся и стал по чуть-чуть стравливать воздух и следить, за пузырьками, убегающими к поверхности моря. Последние метры он уже плыл без воздуха, обессиленный, с одной лишь мыслью – не открыть рта и не остановиться…
Но обычно по вечерам я не ходил плавать, нырять или страховать других. Вечером начиналась светская жизнь. Прогулки по набережной, обеды в ресторанах и киноконцертные развлечения. В основном все эти мероприятия сводились к беседам со знакомыми и обмену мнений. Вечером мы часто заходили в кафе-мороженное в Интуристе. Это было очень популярное место встреч на бульваре, мороженное подавали засыпанное орехами, и очереди туда стояли длиннющие. Но так случилось, что я подружился с молодой продавщицей, и она обслуживала меня даже без очереди. Честно скажу – я этим не злоупотреблял, потому что болтать в хорошей компании, что сидя, что стоя, а что прохаживаясь, было одинаково приятно.
Как-то мы с сестрой возвращались с позднего сеанса из кинотеатра. Троллейбусы уже не ходили или шли крайне редко, и перед неблизкой дорогой я решил заглянуть в туалет городского парка. Смешной приметой этого заведения были таблички, призывающие посетителей к порядку: «Соблюдайте тишину!» и «Сядь прямо над воронкой унитаза!» Но в тот вечер света в туалете не было, и мужской зал заперли, предполагая альтернативное решение вопроса, а женщин, видимо, пожалели. Но мочится под деревом в парке мне не хотелось, и я попросил сестру взглянуть, нет ли других женщин внутри зала. Майя убедилась, что там никого нет, и я поставил её караулить у входа, а сам, довольный, прошмыгнул внутрь. Когда я вышел, то увидел поразительную картину. Возле Майки тряслась какая-то женщина, у которой от страха зуб на зуб не попадал. При виде меня она взвизгнула и зажмурила глаза.
Я увёл сестру подальше от этой нервной женщины и поинтересовался, а что произошло? Оказывается, незнакомка, боясь темноты и кавказских «головорезов», спросила у сестры:
– Там всё в порядке? Почему вы не заходите?
А сестра, понизив голос, честно её предупредила:
– Вы лучше туда не заходите пока! – и бедная женщина немедленно представила себе кровавое преступление, творящееся в кромешной тьме.
Зато недалеко от нашего дома, в пивном ларьке мы увидали настоящее преступление при полном электрическом освещении. В грязных пивных кружках с остатками пива сидели большие крысы. Они вылизывали кружки досуха и грызлись в кровь за объедки пищи.
В другое лето, после того как Майка поступила в Политехнический, мы с сестрой остановились в самом центре города, но подальше от берега, в домике, стоящем прямо возле эстакады железной дороги. От грохота проезжающих составов домик ходил ходуном.
– Не волнуйтесь, – сказала хозяйка. – Через день привыкнете.
И действительно, во вторую ночь мы спали без задних ног, не обращая внимания ни на сотрясение дома, ни на прожектора локомотивов, озаряющих нашу комнату ослепительным светом.
Старушка-хозяйка жила с внуком Христо. Бабушка была русской, а внук – греком. Это был очень хороший и дружелюбный парень, на пару лет старше меня, страдающий сильнейшим кифозом, то есть горбом. История их семьи была интересна, как, наверное, истории большинства семей. Отец Христо был из купеческой семьи. Когда в конце 30-х годов эллинское общество Абхазии закрыли, а состоятельных греков арестовали, те, кто имели возможность, то есть греческое гражданство, эмигрировали, как и дед Христо. А сын разругался с отцом, не позволил откупить себя от армии и остался. Потом воевал, вернулся в Сухум, женился на русской девушке и продолжал строить социализм. И достроился. В 1949 году пятьдесят тысяч сухумских греков сослали в Казахстан, где многие, как и родители Христо погибли в нечеловеческих условиях. А младенца Христо, которого не пустили оставить у бабушки, отец выкинул в окно товарняка, когда состав прогрохотал ночью над их домиком. Ребёнок повредил позвоночник, но выжил, и остался с бабушкой, которая его воспитала.
Христо знали и, мне кажется, любили все в городе, и, благодаря общению с ним, я познакомился с некоторыми горожанами. Самым приятным было знакомство с греческой парой – братом и сестрой, дальними родственниками Христо. Мы встретились на городском пляже. Мои новые знакомые словно сошли с пьедесталов Праксителя, так они были хороши собой и физически совершенны. Пообщались мы с большим интересом и взаимной симпатией. У них, как и у меня была идея: эмигрировать из страны. Они горели Грецией и готовились уехать туда к родственникам, поэтому с осторожностью вели разговоры на эту крамольную в Союзе тему. Девушка мне очень понравилась, но наша встреча была подобна встрече двух оперативников из дружественных контрразведок, и мы пошли своими жизненными путями и больше никогда не встретились.
В это лето, Майка раньше обычного возвращалась домой, ей надо было на занятия в институт, а ко мне приехал на несколько дней (может всего на выходные) мой Саша. Это был единственный раз в жизни, кроме пионерского лагеря и всесоюзной олимпиады, когда мы отдыхали вместе. Ну, я об этом уже рассказывал раньше в другой главе. Но смысл, почему мне приходят в голову эти всплески, состоит в том, что наши глубинные отношения с людьми строятся на совместно проведённом времени. И мои самые близкие друзья – Саша, Эли, Денис, Антон, Игорь из Одессы – это те, с кем я когда-либо где-то жил в одном помещении или хотя бы поблизости.
Ясное дело, что «съедание пуда соли» не случайная мера дружбы. Если суточная норма поваренной соли 5 г, то двое поглотят пуд (16 кг) за 16000:10 = 1600 дней или за 4 года и 4 с половиной месяца. То есть питаться пять лет вместе – это большое дело! Конечно, дружба – это многофакторное явление, поэтому одним временем её не опишешь. Как видите, проживание вместе или рядом – какой-то независимый фактор, а проживание на расстоянии, наоборот, другой фактор, ослабляющий узы дружбы. Я уж молчу о взаимодействии между собой и третьими лицами и куче всего. Нет, функцию дружбы мне не построить, но самой дружбой я всегда наслаждаюсь.
Самым приятным мне сухумцем был мой товарищ Вова. Я уже рассказывал о нём и его семье в главе «Научный эксперимент» (Глава 38). Это как раз те самые годы, когда я приезжал и по научным делам, и летом – на отдых. Но в летнее время Вова работал и редко появлялся на пляже, где мы с Мишей всегда были ему рады. Забегая вперёд, скажу, что он пережил страшные дни в Сухуми, где бунтующие абхазские националисты, читай бандиты, вытащили Вовиного отца из дома правительства или из их дома, находящегося там же, на площади Ленина и расстреляли возле памятника. Ленин, разумеется, и не такое видал, но Вова был подавлен и опустошён. Его брат сумел приехать на бронемашине и вывезти Вову из пылающего города. Впоследствии Вова эмигрировал в Израиль и поселился там с семьёй, в окружении своих друзей-однокурсников.
В Сухуми у меня был ещё один дружественный «приют». В двухкомнатной квартире, в новом доме, жила знакомая девушка Нина, родственница наших друзей, учительница Сухумской русской школы. Она была сиротой и сдавала комнату молодой женщине, Гиули, которая вечно сражалась с ухажёрами, на фронтах морали и здоровья, и иногда несла потери. С Ниной я познакомился, когда она приезжала к нам в город, навестить родственников. Девушкой она была миловидной, но очень скромной и стеснительной, хотя обладала прекрасной фигурой – источником привлекательности для многих мужчин. Увы, скромность перевесила, несмотря на влияние Гиули (или наоборот, длагодаря ему), и Нина так и никогда не вышла замуж. Она стала директором той же школы, но по-прежнему живёт с Гиули и её дочкой от очередного ухажёра. Правда, в результате революционных событий в Абхазии, Нину обдурили и отняли квартиру, но добросердечная Гиули приняла её в свой небольшой домик, который сумела построить на репарации от личных баталий и как компенсацию за потери в здоровье.
А как-то раз на море я решил провернуть художественный бизнес. Дело в том, что время от времени я сочинял бардовские песни. Всего я написал штук семьдесят, которые сейчас плохо помню и уже не исполняю, но храню, записанные на перфокартах от старинных цифровых ЭВМ.
Так вот, мне пришла в голову мысль продать одну песню цыганскому ансамблю, выступавшему в Сухуми. Я собрался с духом и пошёл за кулисы летнего сада филармонии искать их руководителя.
– Хочу предложить вам песню для исполнения, – сказал я кудрявому цыгану с коричневым лицом и золотой серьгой в левом ухе.
– Кто написал? – спросил он.
– Я! – горделиво заявил автор песни.
– Ноты есть? Исполнить можете? – продолжил мой собеседник.
– Могу, – и я исполнил песню.
– Здорово! – сказал кудрявый. – Наша песня! Вы цыган?
– Нет я не цыган, но очень люблю цыганские мелодии.
– Не уверен, что это просто так. Поспрашивайте родителей хорошенько. Цыганские мелодии живут в крови! Словом, покупаем! Пишите слова, ноты я сам запишу.
Я быстро записал несколько куплетов.
– Завтра вечером приходите на концерт, мы исполним вашу песню и по реакции зрителей заплатим вам: 500 рублей в случае овации и 200 рублей за обычные аплодисменты. За жидкие хлопки или если, не дай бог, освистают – ничего не дадим!
– Справедливо! – сказал я и на следующий вечер пришёл в сад филармонии, на концерт.
Афиша гласила: иллюзионист-виртуоз Эмиль Белый. У меня сердце ушло в пятки от дурного предчувствия. Я побежал к администратору.
– А где цыгане? – спросил я.
– Опоздали, молодой человек. Они вчера последний концерт давали.
– А где они сейчас?
– Вчера ночью уехали в Сочи. Думаю, там сегодня выступают.
– Их руководитель, кудрявый такой, загорелый с серьгой в ухе, купил у меня песню, а заплатить обещал сегодня после концерта.
– Ха-ха-ха, – рассмеялся администратор. – Вот это по-цыгански, но я думаю, в ансамбле ни одного настоящего цыгана нет. То, что вы видели – грим и маскарад, а их руководитель, вообще, Борис Иванов, пожилой седой ветеран войны. Вы не с ним разговаривали, это точно.
– Спасибо… ха-ха… это просто… это… ха-ха-ха! – меня прорвало.
Я хохотал, икал, снова хохотал, вспоминая свой глупый вчерашний вид. «Цыганство в крови – ха-ха-ха, вот это афера!»
– Молодой человек! – окликнул меня администратор. – В качестве компенсации, вот вам контрамарка на билет иллюзиониста Эмиля Белого.
И я остался. Программа и фокусы, и вправду, были отличными.
Ещё какие-то воспоминания возникают у меня о поездках на море, но не в Сухуми, а в другие места. Одно из них – карточная игра на желание, описанная в главе «Карты» (См. Главу 42).
Другое – поездка в Новоафонские сталактитовые пещеры. Дело было так: я отдыхал в доме отдыха и познакомился с ровесником – бледнокожим молодым человеком, в дорогих солнечных очках «Маккарти», скучающим на пляже. Мы разговорились. Оказалось, что его зовут Вовой, и он отдыхает с отцом, высокопоставленным государственным чиновником из Москвы.
– Мы собираемся посетить Новоафонские пещеры, директор – папин приятель. Хочешь поехать с нами?
Я, конечно, хотел. Билеты надо было заказывать задолго до посещения (раньше, чем начинался отпуск, а тогда интернета не было) или покупать втридорога у спекулянтов, поэтому связи папы были очень кстати, но подлизываться я не собирался.
– Скажешь, когда поездка, и, если у меня на этот день ничего ни с кем не запланировано, я с удовольствием составлю вам компанию.
Вова обрадовался моему согласию, похоже, ему было одиноко на отдыхе. А вечером, после ужина ко мне обратился солидный мужчина (сейчас я бы сказал, господин) в дорогом костюме и с тростью:
– Я отец Вовы, бывший секретарь Профсоюза СССР, пенсионер союзного значения.
Я тут же вспомнил: «Я – сын полковника Рыбакова…». Он продолжал:
– Вова рассказал мне, что вы – единственный интересный человек в доме отдыха. Я бы очень хотел, чтобы вы дружили с Вовой здесь.
– Я или дружу, или нет, а не «здесь дружу, а там – нет», – пожал я плечами.
– Извините, вы же не в Москве живёте, я имел в виду дружите там, где вы видитесь. Кстати, приглашаю вас посетить с нами Новоафонские пещеры во вторник. Можете?
– Да, во вторник могу, поеду с удовольствием.
– Отправляемся после завтрака. В десять ноль-ноль машина директора пещер будет ждать нас у входа дома отдыха…
И мы поехали. Поездка вдоль берега моря была прекрасной. Пещеры таинственны и очаровательны – волшебный подземный мир. После экскурсии директор пещер пригласил нас к себе в кабинет на ланч: принесли шашлыки и вино, а после еды нас с Вовой отправили в соседнюю комнату для почётных гостей, взрослым надо было обсудить дотации из Профсоюза. В этой комнате мы обнаружили книгу отзывов и начали её листать. И оказалось, что почётные гости пишут ахинею, достойную рубрики «Нарочно не придумаешь»:
– Входишь в подземное царство, а кругом встаёт! Вот это сталомиты! Словно рога подземных быков! (В. Алина, доярка, герой Соц. Труда)
– Какая кубатура! Какая мощь! А сколько ещё таких мощей скрывает пока земля родная! (К. Шилко, сталевар, Депутат Верховного Совета)
Больше всех нам понравилась запись, сделанная Первым секретарём ЦК КПСС Казахстана Кунаевым. Точнее, запись была сделана его референтом: «Красоты природы не могут оставить равнодушным советского человека, они вдохновляют его на новые трудовые подвиги!» а секретарь ЦК наискосок наложил резолюцию: «Утверждаю! Кунаев».
Надо сказать, что за время отдыха мы сколотили довольно большую и весёлую компанию и расставание отметили весёлой пирушкой, для которой я нажарил шашлыков и циплят-табака в местной шашлычной. Просто попросил разрешение у повара пожарить для себя свои продукты, а в это время обещал помогать ему во всём.
– А ты, что, тоже повар? – спросил он.
– Конечно, – сказал я. – А кто ещё будет жарить продукты на плите?
Ответ его вполне убедил, он дал мне белую куртку и колпак, и я приступил к работе. Прежде всего я счистил с плиты скребком всякий нагар, чтобы продукты не пахли горелым и положил свои вертела (шампуры) с замаринованным (забастурмированным) мясом. Вкусный запах привлёк много посетителей, все стали заказывать шашлыки и цыплят, и мне пришлось крутиться как заводному, чтобы жарить и себе, и клиентам. А шеф посмотрел-посмотрел и пригласил меня на постоянную работу!
А вот – воспоминания о другом лете. Мы с Денисом и Залесским поехали на сочинское побережье, в село Лазаревское. Там, сказали ребята, цены дешевле, молочные продукты лучше и девушки сговорчивее. Я решил проверить эти данные и приехал туда после Таллина. Всё оказалось правдой, но жизнь в деревне выглядела скучной. Мне не хватало огней большого города, прогулок по бульвару, ресторанов, музыки. Ели мы в соседнем санатории, оплачивая места за столом (без путёвки это было нелегально), а жили на квартире. Мы вместе с Денисом – в комнате на первом этаже, а Залесский в небольшой пристройке-мансарде на крыше, но один.
И вот, со мной приключилась такая история. Я подружился с какой-то девушкой-кухаркой, я звал её Бэллой, как Печорин свою дикарку. Мало того, что она подкармливала меня любым количеством любого блюда, но ещё и приходила ко мне в гости во время своего перерыва на обед, пока Денис совершал послеобеденный моцион. Но мне хотелось немного романтики: нельзя же так изо дня в день кухня – котлеты – койка. Мне стало понятно, как мужики спиваются, а женщины им изменяют. Но поучать общество я не собирался, я только хотел скрасить жизнь своей Бэллы. Мне нравилось грести и управлять лодкой. И я сказал:
– У тебя выходные бывают? Давай покатаемся на лодке по морю.
Девушку прямо столбняк хватил:
– Ты меня приглашаешь?
– Да, конечно! Когда поедем?
– Завтра я выходная.
– Отлично! Поехали завтра!
Она влепила мне поцелуй, чуть зубы не выбила, и как в кино – убежала без оглядки, ну, точно – печоринская затворница.
На следующий день я взял на лодочной станции лодку на прокат и пригнал её на пляж. Моя девушка как лань запрыгнула в неё, и мы отчалили. Плыли мы долго. Вначале болтали, а потом девушка прикрыла лицо панамкой и уснула. Мне нравилось управлять лодкой, и я чувствовал себя в безопасности в отсутствии сильных волн. Мне казалось, что я сильный, могу долго грести, рядом моя девушка, море – красота! И до берега хоть и долго, но ведь мы никуда не спешим – не так уж далеко. Я взглянул, чтобы в этом убедиться, но берег исчез из вида. Я встал во весь рост – ничего, медленно обернулся вокруг своей оси – по-прежнему ничего. Что мне оставалось делать? Лодка вроде не крутилась, и я стал грести в обратном направлении, как мне казалось, к берегу. Но полоска земли не показывалась, как я ни вытягивал шею. Очевидно, что я отплывал не перпендикулярно берегу, а отклонился на угол 90 градусов или больше, поэтому, повернув назад, плыву не к берегу, а параллельно ему, или ещё хуже – в открытое море. Оставалось повернуть на 90 градусов и продолжать грести, но в какую сторону повернуть я не знал и с вероятностью 50% отправился бы в море, а не к берегу. Я решил не впадать в панику. Вряд ли я пересёк трассу больших судов, идущих вдоль берега, поэтому, когда мимо пройдёт корабль, надо начать грести перпендикулярно его траектории и пристать к берегу. И как назло мимо прошли два судна – одно справа, а другое слева! Вот холера! Пассажиры глазели на меня, махающего им двумя руками. Кое-кто махал в ответ… Сейчас я уже не на шутку встревожился. Надо было выбраться из западни и спасать Бэллу, безрассудно доверившую мне свою юную жизнь.
И тут я услышал рокот. Над головой, покачивая крыльями кружил маленький самолётик береговой охраны. Они всегда патрулировали берега, по которым ночью ещё и гулял луч прожектора. «Как же, сторожат, чтобы никто не сбежал в Турцию», – шутили мы. Но сейчас я понял, что они делали – они охраняли фраеров вроде меня от самих себя. Я с радостью помахал ему руками. Видимо мы поняли друг друга: самолётик сделал разворот и полетел в определённом направлении. Я поплыл туда же. Но минут через пять-десять он вернулся и повторил манёвр: помахал крыльями, развернулся и улетел, а я слегка подправил свой курс. И так он делал три раза, пока на моём горизонте не появился долгожданный берег, и тогда он улетел насовсем. Позже Бэлла проснулась, посмотрела на приближающийся берег, потом на часы и удивилась:
– Вот это терпение! Я дрыхла, а ты на одном месте болтался! Ты что влюбился в меня?
– Не думаю, – честно сказал я. – Но в море – точно!
Вскоре наступил день отъезда из санатория. Но Залесский уезжал на день позже и уговорил свою подружку задержаться, чтобы пойти с ним в последний раз на танцы. Она согласилась с условием, что останется и её подруга, и они обе пойдут ночевать к нему. Залесский был страстный танцор и согласился поступиться удобствами. Прямо после бала обе девицы в своих «выпускных» шифоновых платьях остались ночевать в крошечной мансарде на крыше. А наутро мы наблюдали такую сцену: девушки на каблуках и в платьях, как на сельском празднике, карабкаются по лестнице с крыши на землю, а внизу стоит хозяйка дома и ругает Залесского на чём свет стоит.
– Я-то думала, что ты культурный парень, а смотри, каких блядин к себе привёл! Ну, разве приличные девочки так одеваются?
Залесский пытался оправдаться:
– Прасковья Авдотьевна, как же можно?! Это очень порядочные девушки, они после бала.
– После ебала! – не унималась хозяйка. – Платья прозрачные, трусов нет и манды бритые! Ух, курвы!
Мы с Денисом катались от смеха в истерике, слыша эту дискуссию, а красный от стыда Залесский метался по крыше, не в силах ни помочь девицам побыстрее убраться с глаз вредной старухи, ни остановить её красноречия.
Но рано или поздно вся компания спустилась с крыши, села в такси и укатила на вокзал. А вслед машине всё раздавалось:
– На такси отправились! Строят с себя леди, а на деле – бляди!
А мы с Денисом сели на катер и отправились в Сочи, откуда на ночном поезде возвращались домой. Помню, что на прощание мы пошли обедать в ресторан на вокзале. Видимо, его открыли ещё до войны или раньше. На потолке была лепка, стулья массивные, в белых чехлах, столовые приборы тяжеленные, по меньшей мере мельхиоровые. Вместе с закусками и салатом нам принесли сверкающий серебряный прибор с крышкой. Всё это расставили на белой скатерти, откупорили вино и пожелали приятного аппетита. Денис с любопытством открыл крышку прибора. В чаше колыхалась розовая жидкость.
– Подлива, что ли? – он попробовал ложкой на вкус. – Напиток! Освежает!
Денис налил себе в фужер розовой жидкости и разом выпил. Я предпочитал вино и «Боржоми», и у меня были кое-какие соображения по поводу «напитка», но я боялся их высказать вслух.
Через некоторое время официант принёс второе и, указав на прибор с крышкой, спросил:
– Можно забирать? Руки помыли?
Дениса чуть не вывернуло. А я еле сдерживался, чтобы не прыснуть.
– Не волнуйся, – сказал я. – В конце концов – дезинфекция.
Но, боюсь, на Дениса это произвело плохой эффект. Всю ночь в поезде у него болел живот, и он бегал в туалет, хотя скорее всего это было от еды, а не от мыльного раствора.
Вот такие отдельные всплески, но, представьте себе, это далеко не всё, поэтому позже я буду снова возвращаться к моей излюбленной морской теме, в которой как квинтэссенция жизни присутствует море, любовь, дружба, юмор и приключения. Хотя кто-то может возразить: «А где их нет?» Не споря, я лучше расскажу ещё одну историю, не чистое воспоминание, а воспоминание в художественной обработке, рассказ, который покрывает значительный отрезок времени из жизни героев…
https://wordpress.com/post/nickneimstories.com/795
(между Главой 33 и Главой 34)
Nick Neim's Stories 