ВСПЛЕСКИ – Глава 61 – Жильё и работа (Начало)

Часть Первая – Там  (Восточное Полушарие)

ГЛАВА ШЕСТЬДЕСЯТ ПЕРВАЯ – ЖИЛЬЁ И РАБОТА (НАЧАЛО)

После свадьбы мы вернулись в Тбилиси. Помимо учёбы и занятий с учениками мне предстояло найти жильё и устроить на работу жену.

Для начала мы поселились в бабушкиной квартире в нашем дворе. Это была скромная каморка, как у папы Карло из «Буратино», с тем отличием, что никаким сокровищем, даже нарисованном на холсте, там и не пахло, а пахло сыростью и бедностью. Свет поступал в комнату из галереи, старая мебель ветшала, а кровать мы начали превращать в металлолом ещё не вселившись. 

По утрам я убегал на занятия, после которых спешил на частные уроки, а потом встречался с истосковавшейся в заключении женой. Ходить без меня и без языка по незнакомому городу Лиля боялась. Благодаря густым каштановым волосам её принимали за местную и часто обращались к ней по-грузински, считая своей. Но эта, с моей точки зрения, благоприятная ситуация практически парализовала Лилю. Возможно, дали себя знать «старые раны», когда папа военный менял объекты, а дети – школы, где новые одноклассники каждый год придумывали им новые прозвища. Оказывается, девочку по фамилии Малиник звали Марина. О! Малина Малиник! Не так? Калинка-малинка? Словом, начиналось. Она сама переименовала себя в Лилю, чтоб хоть чуть-чуть уменьшить эту плодово-ягодную смесь издевательств.

В Грузии ничего подобного не было. Прозвища давали редко и на имена и фамилии мало обращали внимания: национальностей здесь встречалось больше и терпимость к различиям была натуральной.

Должен сказать, что я не сразу заметил Лилино затворничество. Со мной она ездила и ходила повсюду с радостью, а одна – не могла. Но постепенно эта пугливость прошла, ухо привыкло к гортанной речи, стало различать слова и фразы, всё больше появлялось знакомых вокруг, словом, жизнь проявлялась из тумана, как переводная картинка под пальцами старательного ученика.

Лиля получила тбилисскую прописку. Для тех, кто не знает, что это такое – поясню.

В СССР существовал специальный, так называемый, паспортный режим. Это был способ слежки полиции за людьми. Никто (официально) не имел права жить больше месяца на новом месте без печати в паспорте. Печать разрешала проживать по данному адресу в данной квартире, служила визой. Как вам нравится визовый режим для каждой квартиры? Здорово?

Но, скажем, вы не шли в полицию, а жили как гость. Во-первых, это годилось только для отдыхающих. Без прописки – печати в паспорте – никто не мог рассчитывать на работу. Во всяком случае приличную работу, а не разовую погрузку, разгрузку и уборку. Во-вторых, можно было нарваться на неприятности, если кто-то жаловался на вас, а каждое учреждение вначале проверяло вашу прописку в паспорте. 

Американский читатель может сказать: “Это чертовски жёсткий контроль, но в конце концов, в чём проблема? Получи прописку, если это требуется по закону!”

Проблема была в том, что закон требовал прописки, но не разрешал её! Без прописки нельзя было работать, но вовсе не каждый мог получить прописку. Разработанная система “защиты” жизненных условий людей, запрещала добавлять постояльца, даже сына или дочь к родителям, проживающим в данной квартире. Поэтому приходилось давать взятки всем вокруг, чтобы собрать документы, необходимые для подачи на прописку, а потом ещё подкупать чиновников в полиции, чтобы тебе шлёпнули этот проклятый штамп в паспорт.

Чтобы представить картину ясно, надо понимать, что люди вначале старались следовать правилам честно, без всяких взяток. Они, как было принято это называть, боролись за правду! И иногда им удавалось выиграть (взяточники боялись брать деньги открыто и быть подловленными свидетелями). Но дела тянулись и тянулись. Люди уставали, им надо было скорее начинать работать, кормить семью, да и просто противно было чувствовать себя человеком второго сорта. Поэтому многие предпочитали найти короткий путь взятками. А чиновники только этого и ждали.

Единственным “чистым” и прямым способом получить прописку был брак. Oдин из супругов вначале выписывался в отделении милиции по месту жительства, а затем другой супруг приносил в милицию (полицию) своего места жительства свидетельство о браке и паспорта обеих супругов и получал прописку супруга (или супруги) в своей квартире. Чиновники могли поволынить, в надежде хоть на какие-то деньги для ускорения процесса, но стойкий человек вполне мог обойтись и без взятки. Поэтому в СССР существовал и процветал фиктивный брак, в львиной доле только лишь для решения жизненно важного вопроса – прописки.  

Этот главный вопрос немедленно возник и после нашего брака. Лиля была прописана с родителями в трёх милях за границей Москвы, то есть в московской области. Тесть с тёщей считали, что дочка должна сохранять такую ценную, почти московскую прописку. Но я никогда не хотел жить в Москве. Я учился в Тбилисском медицинском институте и готовил своих учеников (“пингвинов”) к поступлению в ВУЗы страны. Моей жене Тбилиси с детства нравился тёплыми человечными отношениями и дружелюбием, поэтому она, недолго думая, выписалась из родительской квартиры и прописалась ко мне. Это позволило ей устроиться на работу. Было это так.

Мои однокурсники спрашивали меня, кто моя жена по специальности, и услышав, что она экономист пищевой промышленности, поздравляли.

– Они деньги не считают, а меряют, – со знанием дела утверждали дети состоятельных родителей, показывая пальцами толщину пачек денег.

Весьма вероятно, они утверждали правду.

Однажды я вместе с Лилей поехал на собеседовании в какую-то пищевую организацию. Разумеется, встреча была устроена по знакомству. Директор очень хотел принять на работу московского специалиста. Но увидев молодую женщину, спасовал.

– Я вам сразу скажу, зарплата в месяц… – и он показал пальцами толщину пачки денег. – Продукты – бесплатно, какие хочешь. Безопасность гарантируется: какой сумасшедший пристанет к женщине, хранящей все его фальшивые накладные? Но если вы не защитите нас от московской ревизии – сядем все, минимум на десять лет. Поэтому мне нужны заверения, что такая работа вам по плечу. Девочка, ты сможешь нас отстоять?

Лилины испуганные глаза были ему ответом.

– Ладно, я всё понял. Вам нужна работа не на передовой, а в тылу, где пишут умные статьи об экономике, а как заработать и на чём, понятия не имеют. Свяжитесь-ка с … – и он написал на бумажке фамилию и телефон женщины.

У неё в отделе, в НИИ Экономики, и стала вскоре работать Лиля.

После этого адаптироваться к незнакомой жизни ей стало значительно легче. Хочешь – не хочешь приходилось выходить из дома, ездить на транспорте и постигать основы языка, хотя бы для того, чтобы сказать в маршрутном такси:

– Остановите здесь (აქ გააჩერეთ) или остановите на углу (კუთხეში გააჩერეთ).

Однажды нам, правда, улыбнулась возможность разбогатеть, но это была лишь ухмылка судьбы. Директор «Салона народного творчества», у которого папа работал помощником, позвал меня поговорить. Удивлённый необычным приглашением, я приехал в «Салон».

– Я узнал, что твой тесть – директор завода в Москве, – сказал он. – Я предлагаю тебе выгодную комбинацию. Мне пора сменить мою «Волгу» – ГАЗ-24, но я не хочу, чтобы это бросалось в глаза. Поэтому мне нужна машина точно такого же цвета, как моя – серая, – и он написал на листе бумаги код краски.

Я внимательно слушал его предложение:

– Государственная цена машины – двенадцать тысяч рублей, а рыночная (то есть на чёрном рынке) – сорок восемь. Я дам вам сорок пять, надо же мне иметь выгоду. И что самое главное, я вам доверяю, поэтому не нужно переводить машину на моё имя. Твоему тестю достаточно купить машину на имя дочки, а она оформит мне доверенность. А переоформим всё позже, через два-три года.

План был интересным. Я обещал разузнать возможности, начистоту рассказал всё тестю и предложил ему разделить доход пополам.

Чёрт! Я сделал ошибку, произнеся порочное слово «доход». Осип Юрьевич был жизнью пуган и бит. Пуган он был советской властью, которая гонялась за его папой-дельцом, а бит аварией на стройке.

Когда-то он был очень перспективным строителем-механиком и быстро продвигался по службе. Молодой подполковник на посту главного инженера строил мост в Сибири. Партия требовала сдать работу к празднику Революции, и, чтобы успеть к сроку, опоры среднего пролёта моста сделали не железобетонными, а металлическими. Они прекрасно выдержали пробы, и гружённые составы пошли. Всех наградили и представили к повышению, главного инженера сделали заместителем начальника. Можно было, не спеша, заменять опоры на железобетонные.

После аврала начальник военной части уехал отдыхать, Осип временно исполнял обязанности начальника, а новый главный инженер, стал заменять опоры, но весто того, чтобы делать это медленно, постепенно – перестарался со скоростью работ, и ослабленный участок моста рухнул вместе с грузом на нём. К счастью, никто не погиб. Главного инженера отправили в отставку, а подполковника из «действующей армии» сослали директором военного объекта, на Украину. Работа стала более спокойной, и малоперспективной…

Конечно, на фоне такой драмы история с машиной выглядела шуточной! Я не догадался представить дело так, что «Волга» – моя мечта, что я собрал почти двенадцать тысяч и прошу его помощи. Вероятно, добавив мне рублей двести, тесть поверил бы, что исполняет заветное желание зятя, и в таком случае что-то могло бы и получиться. Но когда полковник услышал, какие деньги тут крутятся, он перепугался. Особенно насторожила его просьба о сером цвете, и он наотрез отказался.

Что поделать? Перевозить в военных составах вместе с частями для ракет гарнитуры генералам и их семьям – это называлось долгом службы, а пользоваться благами для своей семьи и близких – буржуазной моралью, недостойной советского человека и коммуниста.

Увы, я хоть и коммунистом не был, но жалел, что подошёл к делу честно, по-коммунистически. Вот и результат был, как c тем коммунизм, который нам обещали ещё в шестидесятых, но который так никогда и не наступил…                

Приблизилось лето – время отдыха, и мы думали о море.

Во-первых, мы съездили в Баку. Остановились мы у моего друга Берти, которого я нашёл на «Дне физика», а потом ездил к нему на свадьбу. Лиля подружилась с его женой Элей, они друг другу очень понравились, и Эля открыла ей секрет замечательной ореховой пахлавы, ставшей гордостью и нашей семьи тоже. Вместе мы ездили на побережье Каспийского тёплого и малосолёного моря. Мы навещали моих беременных кузин, дочек дяди Абеля и Белку-Стрелку, которая уже имела нового мужа и двух сыновей. Но поездка в Баку не была настоящим морским отдыхом, это было свиданием с юностью.

В августе, в моём полностью свободном месяце, мы нацелились на Сухуми, когда появился новый необычный шанс.

Мединститут имел свой студенческий лагерь в Уреки, знаменитом своим чёрным магнитным песком. Эти свойства песка привлекали туда пациентов с костными и сердечными заболеваниями, а нас привлекли дешёвые путёвки для студентов: за семнадцать рублей с человека можно было жить и питаться двадцать дней. Вначале я отнёсся с подозрением к такой перспективе, но преподаватель физкультуры Мукулаев расхваливал лагерь, говорил, что в нём даже преподаватели отдыхают, кормят хорошо и… самое главное, что он устроит меня с женой в отдельный коттедж. Словом, я соблазнился, и мы поехали в августе на второй поток, после окончания моих занятий с абитуриентами.

Приехали мы в лагерь к ночи и узнали, что Мукулаев подрался с местными, ему проломили череп, и на вертолёте эвакуировали в Тбилиси для лечения. Нас же никто не знал и поселить вместе не мог. Идти ночевать в комнаты для мальчиков и девочек мы отказались, чтобы не создавать прецедента, и нас на ночь временно разместили в медпункте.

Утром я встретился с директором лагеря, который нашёл мою фамилию в списках, но ни о каком преподавательском коттедже речи и быть не могло. Ладно, я дал ему пятьдесят рублей и получил отдельную комнату. Видимо помещение это раньше служило верандой другого, так как полстены в нём было застеклено, а снаружи проходила деревянная лестница на второй этаж. Пришлось нам мастерить самодельные занавеси и заклеивать стёкла бумагой.

Питание в столовой лагеря было сносным, но, разумеется, никакие преподаватели и руководство там не ели. Все, кто жили в коттеджах, имели кухни и готовили сами. На пляже было очень скучно, знакомые студенты уже разъехались, и было немало солидных людей. Я листал учебник анатомии, когда это заметил какой-то мужчина в трусах до колен.

– Вы кто? – спросил он. – Наш студент? (поразился моему ответу). Первый раз в жизни вижу студента с учебником анатомии на пляже. Не сомневаюсь, что вы сдадите экзамен зимой на отлично! Я – зав. кафедрой анатомии. Если возникнут проблемы, подойдите и напомните, где мы с вами познакомились, и их не станет!

Воспоминаний у меня о лагере немного: я помню, как сердечник утонул, и его откачивали спасатели, а врачи и студенты сгрудились вокруг и обсуждали как это делать лучше, но было поздно…

Я помню, как в лагере не было горячей воды, и мы пошли в сельскую баню, оказавшуюся тремя бревенчатыми кабинками, в каждую из которых пускали двоих людей, независимо от пола.

И ещё я помню, как испортилась погода, и полил дождь, затяжной в субтропической зоне Аджарии. И тогда я увидел рейсовый автобус.

– Куда?

– В Батуми, на автовокзал, отправляемся через полчаса.

Я ворвался в нашу галерею, где Лиля читала книжку:

– Через двадцать минут уезжаем, пакуйся!

Мы пошвыряли вещи в чемодан, предупредили директора, что выписываемся и успели вскочить в автобус перед самым отправлением. Дорога вела в Батуми, а оттуда прямым рейсом на север, в мой любимый Сухуми на Медицинский пляж с его композиторами, физиками и друзьями и даже родственниками. Что ж, лишний раз убедился, что качество соответствует цене…    

Сентябрь принёс хорошие новости: Лиля начала работать и постепенно избавляться от своего заточения в «бабушкиной землянке», как мы называли наше убогое убежище. Пора и мне было искать жильё серьёзно. Я ездил по адресам и смотрел предлагавшиеся квартиры. Приходилось балансировать между расстоянием от центра и ценой. Неожиданно, придя по объявлению в хороший район, я обнаружил, что хозяин – знакомый со школы толковый парень, кандидат наук. Он обрадовался возможности сдать квартиру знакомому, пригласил к столу, достал коньяк, и мы выпили за встречу, за наши семьи, за новое соседство. От четвёртого тоста я отказался.

– Почему? – спросил хозяин. – Ты здоров?

– Да, просто не хочу переходить грань, когда сознание начинает мутнеть.

– Ты не понимаешь самого главного, – возразил мой приятель, прихлёбывая коньяк. – Надо сделать усилие и перескочить эту грань, а там, за ней – волшебная страна, – и он с нескрываемым наслаждением осушил стакан до дна. – Будешь здесь жить – я тебя научу!

Я не стал снимать эту квартиру. Не знаю, что сделало его алкоголиком, но меня такая перспектива не занимала.

Квартира нашлась, как обычно, под самым носом, за углом от мамы и сестры, прямо напротив дома, где вырос мой папа, где я с детства бывал у деда Давида с бабушкой Олей, а потом у тёти Лии с дядей Жориком.

Хозяйка, известная в районе спекулянтка Мадлен, имела свободную однокомнатную квартиру с удобствами на втором этаже принадлежавшего ей дома. Хоть привести квартиру в порядок и вычистить грязь, особенно с кухонной плиты, потребовало экстраординарных усилий, мы с Лилей были счастливы! У нас даже ванная была, в отличие от нашего старого дома.

– Суки эти дети! – говорила Мадлен. – Им только новую мебель подавай и новые шмотки. А заработать? Между прочим, вы – туда-сюда в Москву ездите, могли бы продуктов мне для бизнеса привезти, я бы хорошо заплатила!

Нам только недоставало продукты для спекуляции возить. Может Мадлен и нас своим любимым словом, суками, в душе обозвала, но мы от участия в деле отказались. 

Вся мебель в квартире была старая, в основном от Мадлен. Большой платяной шкаф достался в наследство от Лилиной бабушки, которая сватала меня внучке. Новыми были только югославские стулья с мягкими сидениями, подаренные к свадьбе друзьями из Политехнического.

Новый год мы уже встретили в съёмной квартире. Лиля осваивала грузинскую кухню и кулинарию. Она весь вечер провела у плиты, готовя блюдо из потрохов и выпекая кекс с изюмом. Но кекс, увы не взошёл и внутри оказался сыроватым. «В мусор его!» – наказала жена и свалилась от усталости.

А я остался зубрить анатомию на кухне. Рука у меня не поднималась выбросить кучу вкусного разбухшего изюма. Постепенно я расковырял весь пирог, словно анатомический препарат, и выел изюм. На следующее утро меня разбудил истошный визг Лили:

– Крысы!

Она стояла на стуле и указывала на кухонный стол. Я взглянул в направлении её пальца, но ничего, кроме раскрошенного теста не увидал.

– Где крысы? – спросил я.

– На столе. Вон как пирог погрызли.

Тогда я стал хохотать.

– Это я его так погрыз, весь изюм выковырял!   

Вначале с недоверием, а потом всё больше успокаиваясь, Лиля пошла на кухню проверять второе своё изделие – потроха со специями. Но запах варёных потрохов показался ей очень противным. Я проверил – ничего.

– Давай-ка снова, – попросил я.

Лиля послушалась, принюхалась… и тут её вывернуло. Вы, наверно, уже догадались – нас ждало прибавление!

А наши москвичи, тесть с тёщей, усилили свой нажим на Лилю. Они и раньше упрекали дочку, что, выписавшись, она уменьшила плотность населения в квартире, и их шансы получить бόльшую жилплощадь (то есть квартиру большего размера) резко упали, хотя, как же Лиля могла начать работать без прописки? А сейчас ещё и ребёнок появится…

“Ладно!” – решили мы, фиктивно разведёмся, пока беременность не видна, и дочка “вернётся” в квартиру родителей. Развод прошёл легко и быстро, и Лиля полетела в Москву снова получать свою было утраченную почти-московскую прописку. С одной стороны, её родители были довольны, но с другой, лёгкий развод их настораживал. Мой тесть Иосиф Малиник пытался разведать, не направлена ли вся эта операция против его дочки. Что если этот “грузин”, так легко плюющий на наши советские законы, только и ждёт, чтобы бросить его глупую беременную дочку?! И даже свидетелей никаких нет! На работе у Лили, разумеется, никто и не должен был знать, что она развелась и сменила город прописки! Ясное дело, этого ещё не хватало!