Часть Первая – Там (Восточное Полушарие)
ГЛАВА ШЕСТЬДЕСЯТ ВТОРАЯ – ЖИЛЬЁ И РАБОТА (ОКОНЧАНИЕ)
Пока Лиля ездила в Москву прописываться в родительской квартире, я грустил в одиночестве, и в отсутствия друга Саши, с которым мы многие годы обсуждали все неурядицы и личные дела, стал читать теорию графов и попробовал решить проблему четырёх красок. Знаете её?
«Для раскрашивания любой карты на сфере достаточно четырёх красок, чтобы никакие смежные страны не были окрашены одним цветом».
Не помню, кто из современных математиков назвал её “болезнью четырёх красок”, то есть заразным заболеванием, которым рано или поздно болеет без образования устойчивого иммунитета каждый математик. Хотя компьютерное доказательство теоремы (перебор вариантов) на девятьсот страниц в те годы уже имелось, но хотелось поискать краткое и элегантное. И, введя свою собственную терминологию, я «доказал» теорему. То есть обычно доказывают, что минимальное число цветов, требуемое для раскраски любой карты – это четыре. Я же доказал, что максимально необходимое число красок – четыре.
Рассуждал я так: допустим, мы построили такую карту (такой граф), для раскраски которого нужно n цветов (меньшим количеством покрасить нельзя!) Я называл его максимально раскрашенным. Если рассмотреть этот граф как карту, то количество необходимых для её раскраски цветов будет выражаться некоторым алгебраическим выражением, по определению, меньшим или равным n. Решение неравенства приводило к тому, что n ≤ 4: максимально число цветов, необходимое для раскраски любой карты на сфере равно четырём.
Я послал своё доказательство Саше, в надежде, что он и Матвей, корифеи-алгебраисты, найдут мою логическую ошибку. К тому моменту Саша уже попытался устроиться в NASA и не прошёл тест на полиграфе. А красивая жена Матвея сменила себе мужа на американца, и Матвей с горя и офигения нажаловался в ФБР, что Саша – русский шпион, которого выпустили из страны за сорок дней с помощью любовницы Седы, работающей в КГБ.
Саша прислал мне короткое письмо, как Тартаковский Бене Крику (см. рассказ Исаака Бабеля “Как это делалось в Одессе”):
– Ника, дружище, «брось этих глупостей», зубри медицину и приезжай скорее. Ни один математик не станет даже читать твои выкладки, пока ты не используешь стандартные термины: не максимально раскрашенный, а минимально! Всё, баста!
Что мне было делать? Я погрустил и забыл. Жизнь всегда подкидывает неожиданные вести. На этот раз они пришли от Мадлен.
Она постучала к нам во внутреннюю дверь, отделяющую её апартаменты от нашей квартиры. На руках у неё была годовалая внучка.
– У меня – две новости, – сказала Мадлен. – Во-первых, Эмка заговорила. Смотри, чему её дочка научила. Тебя как зовут, Эмма?
– Дя, – пискнул ребёнок.
– А бабу как зовут?
– Сюка.
– А? Как тебе это нравится? Ну, не сука ли моя дочь?
– А вы про других поспрашивайте, – подсказал я.
– А маму как зовут?
– Сюка.
– А папу как зовут?
– Сюка!
– А дядю (тыча пальцем в меня) как зовут?
– Сюка!!
– Вот видите, ребёнок просто повторяет слово, которое часто слышит.
– Всё равно, дети – те ещё суки! Это, кстати, во-вторых! Сын требует назад свою квартиру, ну, в которой ты живёшь, и я ничего не могу с этим поделать. Я сказала, что через месяц ты освободишь жильё. Денег за этот месяц не надо, но начинай подыскивать себе другое место.
«Вот, сюка! – подумал я. – А вроде, так всё хорошо началось!»
Я даже не хотел расстраивать Лилю этими новостями, надеялся, что передумают, но новость преподнесла мне жена:
– Я возвращаюсь домой не самолётом, а поездом, потому что бабушка устала жить в Москве, страдает без знакомых людей и улиц и рвётся обратно, помогать внучке.
О ужас, теперь если придётся временно эвакуироваться в «бабушкину землянку», то вместе с бабушкой, а кровать-то мы раз… ломали! Но квартира Мадлен у нас пока была.
И я приготовился встречать поезд с женой. Но как я люблю, решил сделать ей сюрприз, и встретить московский поезд заранее, в городе Гори.
Часа за два я доехал на автобусе до Гори. Помню, что времени хватало, чтобы перекусить – попробовать горийских хинкали. Ел я на вокзале, видимо, не в том месте, где надо дегустировать местную кухню. Хинкали мне не понравились: огромные, тесто серое и толстое, внутри баранина и никакого бульона – всё плавает в жиру. Тем не менее, эта вокзальная еда стоила дорого.
Я вспомнил рассказ Изи о железнодорожном общепите. Он как-то учил химии сына знаменитого футболиста. На самом деле, это был рассказ бывшего футболиста о судьбе чемпиона после ухода из спорта. Таким как он давали доходные места в управлении. И вот, его назначили директором сети питания железных дорог Грузии. Все рестораны, кафе, киоски и ларьки на всех вокзалах и станциях Грузии были в его подчинении. Назначили его в конце месяца. Как оказалось – не случайно. В последний день месяца в кабинет вошёл заместитель (обратите внимание, не секретарь, не помощник, а заместитель) с толстым пакетом в руках.
– Это вам, – с почтением сказал он.
– Что это? – удивился чемпион.
– Уважение сотрудников и любовь народа. Это ваша месячная зарплата.
Чемпион вскрыл пакет. Там было пятьдесят тысяч рублей.
– Вы с ума сошли, – растерялся он. – Я отказываюсь их принимать.
– Очень жаль. Мы так хотели вашего назначения на это место. Знали бы вы, сколько денег стоило устроить эту сделку. За вас многие боролись, но мы победили. Люди знают вас и любят, они верят, что вы хорошо их защитите.
– Защищу от чего?
– От тюрьмы и наказания. У вас каждый день будут встречи с важными шишками. Многие из них – ваши бывшие товарищи из спортивного общества «Динамо» (оно принадлежало министерству внутренних дел, то есть полиции). Вам понадобится много денег на то, чтоб их накормить и напоить, а кроме того внести от нашего треста долю министру путей сообщения и долю министру питания. Если вы завтра не встретитесь с нужными людьми, нескольких человек арестуют, семьи будут страдать…
– Чемпион был поражён открывшимся ему миром. Он взял деньги и стал защитником своих подчинённых, – сказал Изя, – А сейчас страдал от цирроза печени. «Самое трудное – не пить, одни люди обидятся, а другие люди пострадают…» – объяснял он свой крест.
Но вот показался московский поезд, и я побежал к нужному вагону. Объятия, поцелуи, слёзы радости – словом, то что сейчас называют Live TV.
А потом в нашей жизни продолжился период добывания жилья. Он включал в себя несколько разных процессов, и сейчас мне не всегда легко вспомнить точную последовательность событий. Скорее всего, процессы шли одновременно, сближаясь по спиралям, пока не соединились в одной важной для нас точке – квартире.
Первый – выселение от Мадлен. Вывезти вещи было хлопотно, но не трудно, главное было разобрать огромный платяной шкаф и где-то схоронить его части до поры до времени.
Второй – поиск другого жилья.
Третий – подготовка «бабушкиной землянки» к возможному временному проживанию втроём.
Помню, как я восстанавливал бабушкину кровать. Тейтл была маленькой и худенькой, и для собственной кровати опасности не представляла.
Помню, как принимал диван, который тесть отправил нам из Москвы. Наверное, сейчас непросто представить, что купить хороший диван было почти невозможно, и чем дальше от столицы, тем труднее. Осип Юрьевич прислал нам довольно узкий красный советский диван, но удобно раскрывающийся, без быстро портящихся деталей. Только любовь позволяла нам, двоим крупным супругам, тесниться на нём. Поворачивались мы во сне вместе и параллельно, чтобы не свалиться. Но, как говорится, дарённому коню в зубы не смотрят, тем более, когда своего нет.
И мы крутились в водовороте этих квартирно-мебельных процессов – переездов и переносов и не знаю, как бы выкрутились из них, не случись одно печальное событие, драматически изменившее всю ситуацию.
Скончалась последняя старушка на втором этаже, в большой комнате за стенкой квартиры, где я жил и был прописан с шести лет. Говорит ли вам о чём-то это событие? Вряд ли. А оно было подобно смерти наследника престола в стране, окружённой соседями, которые немедленно приходили в состояние боевой готовности. Так и мы. Соседи, имеющие смежные стены (границы), получали наибольший шансы расширить свою жилплощадь за счёт комнаты усопшей.
Думаю, что массовый террор сталинской эпохи породил массовые доносы на соседей, с целью получения их освободившихся комнат.
На большую комнату претендовали две семьи: с одной стороны – моя семья (мама, сестра и я), жившая в двух комнатах. С другой – ещё одна, живущая в маленькой комнате на втором этаже и также соседствующая с землянкой бабушки Тани на первом этаже. И обе семьи возбудились и начали искать пути захвата комнаты. Третейским судьёй в данном вопросе был райсовет (районный совет), который опечатал комнату и ждал, кто найдёт с ними лучший контакт.
Неожиданно выяснилось, что наша старенькая бабушка Таня имеет поразительные связи. Оказывается, она работала в одной богатой семье, для которой дедушка Борис шил костюмы. Когда он скончался, её пригласили гулять с детьми и читать им книжки, как когда-то Валентину Матвеевну к маленькому Нику. Но их бабушка, в отличие от нашей, была председателям горсовета (мэром города). Тейтл попросила её, и я получил аудиенцию.
Пришёл, всё объяснил: кто мы, что мы, какие у нас жилищные условия, и чего мы добиваемся. Она лишь рукой махнула, мол «нет проблем».
– Я позвоню в райсовет, председателю. Он устроит вам спорный митинг, на котором ты выиграешь. Он найдёт как. Всё будет честно, увидишь. Ему не смей совать деньги и носить подношения – ты мой человек! Мне от вас ничего не надо, я для Тани стараюсь. А вот дочка моя преподаёт тебе терапию, можешь ей подарок сделать, пусть порадуется, как (хи-хи) её студенты любят.
Всё вышло так, как предсказала старая хозяйка города.
На спорный митинг пошли с нашей стороны – я, а с ихней – Ира, младшая соседская дочка. Я когда-то рассказывал об их семье. Папа там был почтальоном, который подрабатывал штукатуром, а мама – домохозяйкой. Жили они скромно, проедая (и пропивая) весь заработок, за стенкой от бабушки Тани. Сколько-то лет назад, когда на нашем этаже освободилась маленькая десятиметровая комната, они получили её для улучшения жизненных условий. В этой комнате взрослели две их дочки, пока младшая не подалась чарам курдского мальчишки-воришки, день и ночь сидевшего на дереве перед их окном и гипнотизировавшего её своими прищуренными глазами. Однажды она не выдержала этого взгляда и отворила ему окно. Возник сквозняк или нет, но ребёнка Ире надуло. Позже они поженились, и Шах или Шахэ, так звали молодого мужа, стал нашим соседом по балкону, хотя большее время своей жизни с гордостью проводил в городской тюрьме.
И вот, мы с Ирой пошли на спорный митинг. В комнате с некрашеными полами, на грубо сколоченном деревянном столе, покрытом красной сатиновой тканью, лежали папки с личными делами и заявлениями граждан о расширении своего жилья. За столом заседала комиссия, несколько мужчин и женщин, посаженных волею случая решать судьбы несчастных просителей. Когда-то наша пионервожатая попала к такому столу, задержавшись на ночь в горном Ноемберяне у секретаря райкома партии, а мои школьные подружки так и не смогли разобраться, проститутка ли она или верный коммунист.
На самом деле все эти заседатели были всего лишь марионетками председателя райисполкома, решавшего все вопросы, пока ему не надоедало, и тогда он на время делегировал свою власть кому-то из заместителей. Но, сходив в горсовет, я узнал, что даже всесильный районный председатель был марионеткой мэра. А все они – марионетками партийных боссов.
Слушание началось. Секретарь вызывала по очереди спорщиков из прихожей, где толпился народ. Наконец подошла и наша очередь. Секретарь зачитала дело об освободившейся квартире и претензиях обеих сторон. Как ни странно, многие параметры наших плохих условий совпадали: площадь, приходящаяся на одного человека, количество комнат на родителей и детей, дальняя очередь на получение квартиры в новом доме. Председателю нужно было найти какой-то другой критерий, чтобы вынести соломоново решение. Но он был опытный человек и, недолго думая, спросил:
– Вы согласны отказаться от очереди на новую квартиру, получив комнату?
Я сказал: «Да!» Ира сказала: «Нет!», и вопрос был решён. Мне вручили ордер на вселение в большую комнату. Это получилось так натурально и выглядело так справедливо, что я потом думал, а как бы председатель мог подвести дело к противоположному решению? Да как фокусник, который наводит вас на нужную карту! Надо было лишь задать правильный вопрос: например, кто из вас готовится к прибавлению семьи? Ире и отвечать не нужно было бы, живот при ней был! А я, хоть и готовился, но жена моя была уже прописана в Москве и её беременность работала на расширение квартиры там.
В ближайшие месяц-другой, благо уже было очень тепло, моим главным хобби стал ремонт. Новая комната была такой запущенной, что в ней даже электрические провода проходили снаружи, а не скрыто, в стенах. Внутренней проводкой мы занимались с приятелем Лёвой, сослуживцем Изи, инженером медицинского оборудования. Я, в основном, рубил долотом канавки в кирпичных стенах, а он прокладывал и соединял провода.
– Слушай, – сказал Лёва. – Ты имеешь шанс получить для своей квартиры бесплатное электричество. Конечно, не совершенно бесплатное, но снизить месячный счёт.
Я пожал плечами. У нас до покупки кондиционера счёт в месяц составлял рубля четыре. Инспектор, который приходил проверять не воруют ли граждане электричество без его участия, удивлялся:
– Я беру пять рублей в месяц, и тогда клиенты платят государству тоже пять, а не пятнадцать-двадцать рублей. А с вас и взять-то нечего!
Правда, когда я купил кондиционер, мечта инспектора на летние месяцы сбывалась. Электрическими приборами мы квартиру не обогревали, хотя радиатор на случай сильных холодов имелся. Кафельная печка, которую топили дровами, осталась в детстве вместе с керосинкой. А мы и соседи отапливали две свои квартиры АГВ (автономным газовым водонагревателем), который стоял у них, и регулировать температуру батарей мы сами не могли.
– Смотри, разные ведомства – это всегда возможность заработать, – учил меня Лёва. – Электрический счётчик в этой комнате должны были снять и присоединить проводку к счётчику в маминой квартире. Но они даже не знают, кто получил квартиру. Поэтому ты платишь за своё электричество сам, по отдельному счётчику. И тут являемся мы и соединяем провода как хотим, а именно, мы подводим к секретному тумблеру три провода – одна пара проводов будет идти к твоему счётчику, и, когда тумблер будет стоять в положении «1», расход электричества будет учитываться. Положение «2» будет включать один провод от твоего счётчика (например, фазу, то есть плюс), а второй (землю, то есть минус) от маминого. Тогда эта розетка станет «левой», и расход электричества в ней – неучтённым. Понял?
Конечно, я понял. Как никак за спиной физфак был! Мы достали мощный тумблер от военного прибора и установили его в нишу, которая закрывалась специальной крышечкой в шлиц стены, сверху всё красилось одной белой краской, а затем прикрывалось ставней. Обнаружить эту систему не было никакой возможности, но и большой экономии она не давала. Просто кич свободного духа!
А из запасного тумблера я смастерил устройство для розыгрыша – «Дистанционный выключатель телевизора» и опробовал его в гостях у друзей. Высокомощный тумблер, легко переносящий короткое замыкание, соединял внутри коробочки два штекера (плюс и минус). Наклейка утверждала, что это – устройство для дистанционного выключения телевизора «TV Remote, Made in USA». Вставляешь в сеть, нажимаешь на тумблер, и ТВ выключается. Все заинтриговались. Вставили, щёлкнули, и ТВ потух, но и свет в квартире тоже! Натыкаясь на мебель побежали в темноте на балкон к счётчику, включили пробки и … снова! И так до тех пор, пока нервы не сдали. Все поражались, что прибор в наших условиях не работает и выдвигали теории – почему: другое напряжение, другая частота переменного тока. Но никто никогда не заподозрил, что устройство просто замыкает цепь – наклейка была настоящая!
Так вот, к лету сложилась следующая ситуация: я отремонтировал новую комнату, а соседка бабушки Тани по «землянке» приказала долго жить. Ира с Шахэ были единственными претендентами на её комнату и легко её получили. Выходило, что во дворе в двух разных квартирах жили родители со старшей дочерью и Ира с Шахэ, а квартира бабушки Тани находилась между их квартирами. На втором этаже, на противоположной стороне маленького дворика, жили мои мама с сестрой, я с Лилей в новой комнате и в маленькой – Ира с Шахэ. Получалось по-дурацки, обе семьи бегали вверх-вниз по винтовой лестнице и мешали друг другу своими комнатами, вклинившимися в жизненное пространство соседей.
Тогда мне пришла в голову идея предложить своим бывшим соперникам обменять их маленькую десятиметровую комнату на втором этаже на квартирку бабушки Тани на первом. И они, и мы получали анфилады комнат, и всем становилось гораздо удобнее.
Знакомые смеялись над моей дикой идеей:
– Они ни за что не пойдут на сделку с тобой, после того как ты их обставил с большой комнатой!
Но я был оптимистом и предложил Ире обмен. Они с мужем посовещались и … запросили доплату в десять тысяч.
Я согласился на пять. Потом переговоры застопорились до тех пор, пока я не поставил срок. Либо согласие, либо отказ, тогда я меняюсь с какими-нибудь сельскими жителями, которых интересует только что прописка. Они ещё сами мне доплатят за бабушкину квартиру в городе. А Таня к дочкам в Москву переедет. К концу срока Ира согласилась на мои условия, и мы договорились запустить обмен.
Как раз у Лили начался декретный отпуск, и она улетела в Москву, а бабушке Тане стало плохо, и кардиограмма показала инфаркт. Скорая увезла Тейтл в полуобморочном состоянии в больницу. Соседи тут же затормозили обмен, надеясь, что комната Тани и так достанется им. Но бабушка поправилась. За ней из Москвы приехала младшая дочка Иза и увезла маму, которая очень этому сопротивлялась.
Иза в Тбилиси приезжала редко. Когда я перешёл в пятый класс, она была моей пионервожатой в городском лагере, потом приезжала на похороны своего отца, Бори, портного из нашего двора. Она жаловалась мне на жизнь:
– Мама у нас была красивой, но неумной женщиной. Папа работал, копил деньги, а она всё теряла, – вспоминала Иза историю с чемоданчиком её окогчание.
– Однажды папа хотел продать шкаф, а мама возьми, да и отдай его носильщикам за копейки. Папа чуть инфаркт не получил, вернувшись домой. Оказывается, после потери чемоданчика, он собирал трофейные ювелирные украшения, которыми люди платили всё реже, в секретный ящичек шкафа… А сейчас эта дура ухитрилась лечь в больницу с облигациями на десять тысяч, которые прятала на теле. Остаётся только гадать, где их сняли: в машине скорой помощи или в приёмном отделении.
Иза и на мужа жаловалась:
– У него был сильный неконтролируемый диабет, но он скрывал это от всех, ел нерегулярно, падал на улице в коме, а милиционеры, учуяв запах ацетона, принимала его за пьяного и били сапогами, даже однажды сломали рёбра.
Супружеская жизнь у мужа с Изой не ладилась, и она хотела развестись с ним… Чем я мог им помочь?
Словом, Иза забрала маму в Москву, несмотря ни на какие её протесты. А я закончил экзамены, практику, занятия с абитуриентами и, готовясь к обмену бабушкиной квартиры, разбирал остатки Таниных вещей. И вдруг… среди старой кухонной утвари я обнаружил бабушкин чулок с облигациями на десять тысяч рублей. Вот это находка! Моя тёща и её сестра – Иза были страшно рады! Это было что-то вроде привета от их любимого отца. Соседи с обменом затягивали, и я, зная, что Тейтл себя хорошо чувствует, смело собрался в Москву на роды. Пора было встречать наследни… Мы не знали – наследни…ка или наследни…цу. Времена поголовных сонограмм ещё не наступили.
Nick Neim's Stories 