Часть Первая – Там (Восточное Полушарие)
ГЛАВА ШЕСТЬДЕСЯТ ТРЕТЬЯ – ДОЧКА
Когда подошло время родов, Лиля отправилась в столицу к родителям за лучшей медициной, а я планировал приехать перед родами и добиться первоклассного ухода в роддоме обычным грузинским способом подарков и денег. Но мой тесть страшно боялся этого и пугал меня:
– Не смей! В роддоме сразу поймут, что развод фиктивный, настучат в милицию, и у меня будут неприятности с квартирой и страшный позор! Прошу тебя не появляйся там, а приезжай прямо к нам, как только Лиля и с ребёнком вернётся домой.
Я обиделся, и так и сделал. Чёрт с вами, и законы бесчеловечные, и люди странные! Но на второй день после выписки я прилетел к… моим девочкам.
Интересно, что мы заготовили два имени: Ана и Алекс на любой случай, но, видимо, чаще говорили о мальчике, во всяком случае, про ребёнка говорили «он», и, постепенно, образ мальчика отложился в сознании Лили.
Когда акушерка сказала ей:
– Поздравляю, у вас – девочка!
Лиля от неожиданности брякнула:
– Как девочка? Вы не путаете?
Медсестра очень удивилась, но она ничего не путала. Девочка была наша, Лиля сразу заметила характерный завиток ушка, как у меня…
– Покажи мне мою доченьку, – попросил я жену, и она развернула пелёнки и достала оттуда голенького ребёночка.
Я взял дочку на руки и почувствовал дрожание маленького тельца. Ей было холодно и неуютно. И я тут же посадил ребёнка себе за пазуху под футболку. И держать так маленькую было легче, и стук моего сердца успокаивал новорождённую… Ребёнок прижался ко мне, задышал спокойнее, и мы полюбили друг друга. В мою жизнь немедленно и навсегда вошло ещё одно родное существо, которое сейчас причмокивало, неудачно пытаясь подкормиться от отцовской груди.
На следующее утро я увидал свидетельство рождения дочки. В нём значилось – Ана Николаевна Малиник. Вот чёрт! Чью фамилию получает женщина, вступая в брак? Так же, как и везде, либо отца, либо мужа, как заблагорассудится. Моя жена оставила после брака свою девичью фамилию – Малиник. Но разве ребёнку в СССР давали фамилию матери? Конечно, нет!
Развод был, разумеется, ни при чём. Тесть просто не чувствовал себя в своей тарелке, предъявляя документы внучки с ужасной для столичного уха и сознания еврейской фамилией – Нейман. Но это была не единственная «погрешность» в свидетельстве о рождении. Вторая ошибка заключалась в месте рождения. Ана родилась в Москве, потому что роддом, где Лиля рожала, находился в Москве. Но бюрократы всеми силами стремились уменьшить шансы на прописку в столице, и при первой же зацепке изменяли всё что могли. Ах, мама прописана в Московской области? Значит дочке впишем место рождения не Москву, а Московскую область! Вот так – только родись, и на тебя мгновенно выливаются ушаты… советской жизни. Мне вспомнился маленький пушистый утёнок, которого я чуть было не погрузил в деревенский сортир, но вовремя одумался и спас. Пора было одумываться во взрослом возрасте, тем более, имея своего собственного «утёночка» …
Анка росла крепкой и смелой как мальчишка. Она и сейчас у нас такая. Вначале она была маленькая и худенькая, но быстро набирала вес. Лиля с ней осталась у родителей, а я вернулся создавать нашу квартиру.
Каждые два месяца, приезжая в Москву, я фотографировал своих девочек, а дома тосковал, разглядывая их фотографии. Зимой, когда Ане было уже полгода, я катал её в санках по снегу и оступился. Ничего не сломал, но сильно растянул голеностоп, так что из Москвы вернулся на костылях, а потом долго ходил с палкой. Как ни странно, через много лет, дочка, учась в медицинской школе, повторит мой пируэт, но ей придётся оперировать ногу.
Помню, как шестимесячная Ана впервые проявила чувство юмора: я поставил трёх пластиковых Мики Маусов в ряд на диване, стукнул по нему кулаком, и все Мики повалились, как по команде. Анка расхохоталась. Снова – опять, снова – ещё больше. Каждый раз она заливалась всё сильнее, как бы входя во вкус трюка. Я понял, что с юмором у нас – всё в порядке!
Не в порядке у нас было с аллергией. Лиля говорила:
– У Аны аллергия на жизнь.
Ребёнка засыпало от любой еды. Обычно, при аллергии кормят картофелем. Анку засыпало от картофельного пюре, приходилось подолгу вымачивать картофелины в воде.
Но зато ходить и говорить дочка начала очень рано. В год она сама бродила в подмосковных лугах и с удовольствием нюхала полевые цветы.
Летом мы с Лилей попытались вырваться на короткий отдых в Ленинград и Таллин. Она – повидаться со школьной подругой, а я – с Калле. Увы, пару дней в Ленинграде и пару дней в Таллине – вот всё, что нам досталось. Ребёнок заболел, и нас призвали к выполнению родительского долга. Я лишь успел купить в Таллине собственный АГВ (повезло!) У нас такое добро было не достать (или платить втридорога!) Я даже на отдыхе постоянно думал о строительстве квартиры. Хотя, реально, благоустройство жилья протекало медленно.
Так или иначе, к началу занятий мы перебрались в свою тбилисскую, пока ещё неблагоустроенную квартиру и зажили там. Никто не мог предвидеть, что вскоре последует возвращение в Москву…
Тёплой осенью мы бродили по паркам города и катали маленькую Анку в складной сидячей коляске. Она досталась нам в наследство от Элиных родственников. Один из его многочисленных двоюродных и троюродных братьев, женился на дочке полковника-альпиниста, дяди Сёмы Малкина, который помогал с путёвками на военные турбазы. Его старший сын уже практиковал стоматологию в Германии, а сейчас его дочь с мужем эмигрировали в штаты. Это, кстати был не единственные друзья, кто уехал. Другой двоюродный брат Эли – Гриша, закончивший физфак вместе с нами, тот, с которым я и Денис ловили раков на Базалетском озере, тоже недавно переехал в штаты, и там его устройством занимался Саша, который уже работал в IBM.
А мы по-прежнему наслаждались здесь мягкой золотой осенью и дружелюбным городом. Маленькая Ана увидела в парке крошечную хромую собачку, вид которой её поразил. Под впечатлением картины она сказала свою первую сложную фразу: «Ававка маля нόга вава», – что означало: «У маленькой собачки больная ножка». Я так гордился ораторскими успехами своей дочки! Помню, как мы первый раз пошли в Зоопарк. Ана смотрела-смотрела на животных, а потом сморилась и уснула в своей сидячей коляске. Проснулась она перед клеткой с… бараном, обозвала его «ававкой» и снова заснула. Казалось бы, какие пустяки порой запоминаются! Я пытался проанализировать, почему я помню эту малозначительную «ававку». Может, потому что всегда хотел иметь в детстве собаку, но так никогда и не получил?
Дочка тоже стала «собачницей». Она обожала своих игрушечных собачек, а любимую Таксочку мы даже вместе оперировали, когда у неё оторвался хвост. Ана не сомневалась, что, когда вырастет, станет врачом, и у неё будет своя живая собака.
А пока я рассказывал дочке истории про соседского кота Бесика. Это был большой и пушистый кот нашей соседки, тёти Евы, одноклассницы моего дяди Абеля, к которой я часто ходил звонить по телефону, за неимением своего. Ане нравился большой добрый кот, про которого я знал много историй: как он сожрал все котлеты со стола, подрался с диким котом, который его сильно покусал, и как он выгуливал на крыше своих котят.
Истории были правдивыми, но я их преподносил красочно, и теперь жалею, что тогда не записал. Истории тёти Евы, вообще, были интересными. Её отец, царский офицер, был из богатой семьи, им принадлежали леса в Боржоми. Единственное моё воспоминание о папе тёти Евы, которого я никогда не знал и не видел, был огромный буфет из резного дерева до потолка с фигурами атлантов по обеим сторонам, который папа привёз из Парижа. В память о маме был простой, как брусочек хозяйственного мыла, флакончик из-под духов «Шанель №5» времён меньшевистской Грузии (~ 1920), который благоухал и через шестьдесят лет. По вечерам люди приходили и уходили, пили за столом чай и непрерывно что-то рассказывали.
Я хорошо помню, как Ева без смущения поведала, как её сестра, гинеколог, делала ей аборт на этом же чайном столе и вместо йода смазала ей всё внутри и снаружи лаком для полировки буфета. «Очень горело, и слиплось всё к чёрту! – весело смеялась Ева. – Но никакой инфекции, лак-то на спирту!»
А другой, печальный рассказ был о том, как их с Абелем одноклассник из немецкой школы – Гегеле, бежал в Прибалтику, спасаясь от высылки в Казахстан. Там он вступил в вермахт и стал лётчиком Люфтваффе. В сводках немецкого радио, которые запрещалось слушать, его упоминали как героя. Но слышать, как твой одноклассник и бывший друг, бомбит Родину и сбивает самолёты с другими одноклассниками – было ужасно и сюрреалистично.
Но вернусь к дочке. Дома Ану взяли на учёт в детскую поликлинику. Здесь её московскую карточку надписали по-грузински: Ана Нейман и сделали прививку от кори. Это была новая вакцина, как говорили – безопасная. Но проб на аллергию не делали, вкатили всю дозу, и тут мы впервые узнали на собственном ребёнке, что такое анафилактический шок. Самое плохое, что после этого у Аны началась тяжёлая астма. Не повезло – не то слово!
А через некоторое время, Майка отмечала день рождения. Пришли её однокурсники, вернувшиеся после военных сборов, где свирепствовал гепатит. Это кишечное заболевание считалось инфекционным, заразным, и пациенты в СССР госпитализировались на две – четыре недели. И Майка, и Лиля через пару недель после вечеринки почувствовали недомогание. Я, как хороший студент, принёс домой пробирки и начал ежедневно тестировать их мочу: слабый раствор йода приливался на поверхность в пробирку. Если образовывалось голубовато-зелёное кольцо – гепатит!
Через два-три дня тесты стали очевидными, и я повёз обеих девиц в инфекционную больницу. В приёмном покое на меня смотрели как на сумасшедшего, когда я заявил, что две здоровые с виду, хорошо одетые и накрашенные женщины представляют угрозу для населения.
– Я студент мединститута! – убеждал я.
– А, понимаю, – сказала врач, – Начитались! – но сжалилась и взяла анализ крови.
Через некоторое время она, с вытаращенными от удивления глазами, подтвердила мой диагноз (высокие трансаминазы!), и изолировала обеих.
Пришлось мне везти ребёнка обратно в Москву, где Ана днём могла находиться в тёплой квартире под присмотром прабабушки Тани.
Все эти переезды, ремонты, работа ударили и по мне. Я страшно устал и плохо занимался. «Смотри, выгонят!» – вспоминал я покойную бабушку Софу. Летняя сессия, действительно, могла окончится плохо, и, не сдавая экзаменов, я взял академический отпуск. Следующий семестр можно было не ходить в институт, а с нового года – повторить весенний семестр.
Просто так я сидеть не мог: я ходил на практику в поликлинику, в хирургический кабинет в Подмосковье. А начиная с осени я стал работать в отделении реанимации фельдшером – набирать опыт лечения тяжёлых пациентов. Об этом я расскажу подробнее в другой главе о медицинской учёбе. А пока речь пойдёт о жилье.
Nick Neim's Stories 