Часть Первая – Там (Восточное Полушарие)
ГЛАВА ШЕСТЬДЕСЯТ ШЕСТАЯ – ГОДЫ В МЕДИЦИНСКОМ ИНСТИТУТЕ (ЧАСТЬ 1)
Возвращаюсь к своей памяти. В этой главе пойдёт речь, в основном, о занятиях в медицинском институте. Описывая начало учёбы, я уже кое-что вспоминал на эту тему (см. Главу 58), но сейчас попробую думать целенаправленно.
Как и в любом учебном учреждении здесь было множество прекрасных преподавателей и мнимых величин. Одни лекции – интересны, другие занудны, но цель моя – постараться вспомнить ситуации, которые стоит пересказать. Попробую…
Первый предмет, с которым сталкиваются все медики – это анатомия. Преподавала её нам весьма пожилая, но дружелюбная бабушка Арутюнова. У всех сразу же сложились хорошие отношения с ней. На втором курсе, когда жена моя вернулась в Тбилиси, мы как-то зашли к ней на праздники, и она научила Лилю печь восточное сладкое печенье – каду.
С гистологией у меня произошёл казус. Не было электричества, и я подсказал это лектору, мало ли, может звонка ждёт, в туалет хочет.
– Я от вас этого не ожидала, Нейман, – сказала профессор.
Чёрт бы с её чванливостью, но на экзамене она мне это припомнила: написала в ведомость карандашом «Отлично», стёрла, а потом написала ручкой «Хорошо» и сказала:
– Я вспомнила, вам на моих лекциях скучно. Вы меня разочаровали.
– Что ж, теперь мы квиты, – вздохнул я.
А что мне оставалось?
Опасался я физиологии. Проректор Авалиани ждал меня в засаде, но охотой командовал здесь не он, а заведующий кафедрой физиологии, старенький профессор Базурадзе, который очень мило поспрашивал меня о том, о сём, похвалил и оформил отличную оценку. Мой злой гений даже не посмотрел в нашу сторону.
С общественными предметами всё было просто. Историю КПСС я сдал заново (о первом экзамене в университетеи его результатах читай Главу 24). Но сейчас это был не университет, первоисточниками никто не интересовался. Да и я потерял задор молодости. Только спросил преподавателя:
– А что особенного в перестройке?
Тот на меня хитро посмотрел и нимало не смущаясь сказал:
– А вы вслушайтесь – ПЕР-Р-РЕСТРОЙКА!!! Поняли, Нейман?
– О, теперь – да! – скромно потупился я. – Спасибо!
А остальные предметы: философию, истмат, политэкономию и научный коммунизм я пропустил, даже не посещал, потому что сумел перенести свои отличные оценки из университета в мединститут.
Многие преподаватели знали, что я часто летаю в Москву к семье и заказывали мне – привести что-то нужное. Было смешно, когда какой-нибудь старый мединститутский пердун просил меня:
– Николай, вот вам 5 рублей, привезите мне три кило лучших шоколадных конфет! (То есть рублей на 45!) Или лучше – баночку икры.
Икру у нас в магазинах продавали лишь в моём детстве. Хотя, помню, как в семидесятых, возле нас в подвале, шла бойкая продажа десятикилограммовых жестяных коробок с атлантической сельдью. Все брали по целой коробке, пока не подошла очередь бедного человека, который попросил одну селёдку. Продавец, в сердцах, вскрыл коробку. В ней оказалась чёрная икра. Продажу тут же остановили. Потом это оказалось частью большой аферы под названием «Океан», когда коробки с контрабандной икрой под видом сельди вывозились за рубеж. А в этот раз произошла рекламация (claim) – картинка линяла. Так банки по ошибке попали в магазин.
Гораздо более интересны воспоминания о старших курсах, когда предметы стали клиническими, и вместо анатомических препаратов по имени Вася появились реальные пациенты.
Так случилось, что внутривенные инъекции я освоил в Москве. В летнее время, от нечего делать, я попросился на практику в хирургический кабинет поликлиники, которая находилась на первом этаже нашего дома. Лишние руки всегда нужны, а так как платить не требовалось, меня с радостью взяли.
Хирургом там работал молодой парень, Иван, недавний выпускник, правда, совсем не хирургического вида: полный, вялый, флегматичный. За глаза все называли его Ваней, как маленького мальчика. Когда пациентов не было, он рассказывал мне, как лихо оперировал в центральных московских клиниках важных пациентов, стремившихся попасть именно в его волшебные руки.
Рассказы эти напоминали мне рассказы соседского пьянчужки Котика об обольщённых им красавицах, хозяек богатых домов, в которых он делал ремонты. И те, и другие истории я слушал с интересом, не веря в их реальность, а подозревая защитный механизм в психике рассказчика. Мечтой Вани было спокойное место в городском управлении здравоохранения, и щедрая мзда за разрешение на госпитализацию областных пациентов в столичные клиники.
Обычно Ваня принимал пациентов весьма сдержано, не расспрашивая:
– На что жалуетесь, женщина? (или мужчина)
– На геморрой (Или – болит, горит, кровь и прочее)
Иван всё это записывал и, не поднимая глаз на пациента, монотонно произносил:
– Встаньте на колени, опустите трусы и раздвиньте ягодицы.
Геморрой встречался часто, и фразу эту я слышал по несколько раз на день, но в первый раз еле сдержал смех. Во-первых, представил себе реакцию тбилисского пациента на подобное предложение, а во-вторых… женщина опустилась на колени на пол.
– Вы что тут на полу делать собрались? На кушетку вставайте.
Женщина вскарабкалась на кушетку и встала на колени геморроем к стене. Возможно, она стеснялась.
– Час от часу не легче! – флегматично возмутился Ваня. – Мне что, выйти, просверлить дырку в стене и оттуда вас осматривать?
Женщина, продолжая держаться за ягодицы, подняла голову и поглядела на врача бессмысленным взглядом тёлки. Я, внутренне помирая от смеха, («Избушка, избушка, повернись к стенке передом, ко мне задом!») решил прийти пациентке на помощь:
– Доктор хочет взглянуть на геморрой, который вызывает у вас боль и неприятные ощущения.
Это помогло. Женщина развернулась на кушетке, так что вся простыня сморщилась и перекосилась, но «объект» был готов к осмотру. Иван оторвался от записей, мельком взглянул на геморроидальные узлы, не вставая со своего места, и выписал лечение.
Когда пациентка ушла, Ваня обратился ко мне:
– Ты, доктор Нейман, хоть и мой будущий коллега, но здесь – на студенческой практике, так что говори с пациентами только по моей просьбе, а то пойдёшь инъекции делать.
– Я и этому не против научиться, – сказал я. – Опыта у меня маловато, а если честно – никакого.
– Да? – удивился он. – Маша! У нас тут специалист по внутривенным!
Маша, миловидная медсестра в накрахмаленной форме, потащила меня в соседнюю процедурную, где уже сидела женщина с огромными венами и кровоподтёками на локтевых сгибах.
– Всё время протыкают, – пожаловалась она.
– А мы осторожненько, – сказала Маша уверенным голосом и кивнула мне – Давай, мол!
И я без всякого страха и труда ввёл иглу в вену и приладил систему с антибиотиком.
Это была моя первая проба иглы. Маша показала мне большой палец, потом ткнула этим же пальцем через плечо, в сторону кабинета Вани, скривилась и потрясла тем же пальцем вниз.
– Часто вены не видны, но прощупываются. Аккуратно вводя острую иглу, всегда поставишь систему нашим не страшно больным пациентам.
Она оказалась права. Так или иначе, этим летом я научился управляться со своими иглами и чужими венами.
Вообще, на руки я не жаловался. Помню, ещё в школе, на уроках труда, совместно с парой второгодников и парой рукастых однокласников вытачивал детали на станках. Эти навыки ручной работы, по-крайней мере однажды, неожиданно принесли мне доход. Случилось это в медицинском институте. Одна студентка принесла на продажу набор импортной бижутерии. Это были серьги, которые она хотела оставить себе, ожерелье и браслет. Серьги стоили 30, браслет – 50, а ожерелье – 90 рублей. Все элементы повторялись: бирюзовые шарики, намотанные леской перемежались золотистыми.
Всем девочкам в группе очень понравился вид и цвет серёг, но 30 рублей за леску было дороговато. «Вот по 15 – самый раз было бы!» – говорили они.
И вдруг меня осенило: надо купить браслет и ожерелье, разобрать их на шарики, наделать из них серёг и продать по 15 рублей штуку. Так я и сделал. Купил материал, приобрёл золотистые цепочки, шарики и различные замки для серёг (всё это стоило копейки в галантерейных магазинах) и буквально за два часа сделал двадцать пар серёг, причём по дизайну – все слегка отличались друг от друга. На следующий день я компенсировал свои потери, подарил жене и сестре невиданные укращения, осчастливил восемьнадцать студенток и огорчил лишь одного человека – обладательницу образца за 30 рублей. Раньше она была единственной в городе девушкой с невиданными серьгами, а сейчас – таких стало не две и не три, а двадцать, и все – из близкого окружения. Ножиданный облом…
На третьем курсе я почувствовал, что страшно устал. Непрерывно учиться, работать, строить квартиру и мотаться в Москву стало как-то нелегко. И я придумал взять академический отпуск, чтобы дать себе передышку. Но слишком много свободного времени тоже плохо, и я решил пока набраться опыта в сложных процедурах и ведении тяжёлых пациентов, пошёл работать в отделение реанимации в ближайшей к дому больнице. Я столкнулся там со множеством сложных и необычных случаев.
Первое ночное дежурство я помню до сих пор: ребёнок пил воду из высокого каменного фонтанчика, соскользнул с него и ударился подбородком о гранитный край. Где-то в системе дыхания произошёл разрыв, воздух пошёл под кожу, и мальчика раздуло как шар. Дежурные врачи собрались в реанимации, приехал главный хирург больницы – профессор Кипиани, по совместительству – пианист, художник, оратор и тамада, и попросил высказываться. Команда молчала.
Тогда я, приняв предложение за чистую монету, сказал:
– Я бы проверил, целы ли рёбра, не проткнули ли они лёгкие, нет ли пневмоторакса, и сделал бы бронхоскопию.
– Полностью согласен, коллега! – сказал профессор. – Извините, запамятствовал вашу фамилию.
– Это наш новый фельдшер, Нейман, студент третьего курса, – вмешался заведующий отделением реанимации, Тэмури.
– А я думал, наш новый главврач, – расхохотался Кипиани. – Но я полностью с ним согласен. Выполняйте: портативный рентген и пульмонолога с бронхоскопом сюда немедленно. (А потом ко мне) – Кем вы приходитесь моему покойному соседу Давиду Нейману?
– Внуком.
– Каким врачом хотите стать?
– Хирургом.
– Отлично! Если у ребёнка обнаружат пневмоторакс – возьму вас в операционную. Тэмури, отпустишь его?
– Как нет? Ник сегодня за главврача.
У ребёнка, однако лёгкие оказались в порядке, а вот трахея слегка надорвалась в двух-трёх местах, и подкожную эмфизему ему лечили, воткнув несколько игл под кожу, чтобы воздух выходил.
Но в операционную я всё же попал. В отделении лежал неизвестный молодой человек, которого подобрали на улице, считая пьяным, переливали растворы и… Обходя ночью всех наших пациентов, я заметил, что шея у него не сгибается, руки и ноги напряжены, словом, заподозрил мозговое кровоизлияние. Пошёл докладывать Тэмури, а он крепко спит, сморился. Я ему сказал, что хочу нейрохирурга вызвать на консультацию. Он пробурчал:
– Давай!
Тогда я пошёл звонить оператору. Оказалось, что у нас нет своих нейрохирургов, и она, поколебавшись, дала мне телефон ответственного дежурного по министерству здравоохранения. Но я не стеснялся авторитетов. Я позвонил, разбудил какого-то человека и потребовал срочно нейрохирурга в нашу больницу для возможной трепанации черепа и эвакуации гематомы. Постепенно дежурный очнулся, разобрался в ситуации и обещал прислать нейрохирурга из Центральной больницы.
– С кем я говорю, коллега? – спросил он.
– С фельдшером отделения реанимации, – ответил я.
– С фельдшером? – поразился он. – А что, война?
– Все оказывают неотложную помощь, спасибо вам за содействие.
– Не за что, «коллега», – усмехнулся он. – Встречайте нейрохирурга, вертолёт наверно уже садится.
Действительно, нейрохирург вскоре прибыл и подтвердил подозрения на гематому. Пациента отправили в операционную, Тэмури, отпустил меня ассистировать. Ночка была что надо! Позже к нам присоединился профессор Кипиани. Он на всякий случай помыл руки, облачился в стерильный халат, взял стерильный корнцанг и вальяжно закурил, держа им сигарету. Не поверите – пепел упал прямо во вскрытый череп! Только пшикнуло в мозгах.
– Ничего-ничего, стерильный! – смущённо сказал он. – На войне так нередко случалось. Сейчас промоем.
Я подумал, что дежурный по Минздраву недаром про войну спрашивал.
– Вы какую войну имели в виду? 1812 года? Я в Афганистане оперировал, там никто не курил в операционных, – хмуро сказал нейрохирург.
– Всё, всё, бросаю! А как вас зовут, простите?
– Доктор Алаев из Центральной больницы.
– А вас? – обратился ко мне профессор.
– Фельдшер Нейман, – отрапортовал я.
– А-а, сразу не узнал. Герой войны и «новый главврач», подобралась пара! Должен был догадаться! Старею… – вздохнул он.
После операции мы с Алаевым курили, записывая протокол в историю.
– Ну, и козёл ваш профессор, – сказал он. – Нашёл себе хорошую пепельницу! А что он про главврача говорил?
– Это он меня так называет. Этой ночью я, студент, в две истории впутался благодаря своей активности.
– Так это ты в министерство звонил?
– Я. А вы – герой войны?
– Есть награда. Но и уволили за то, что пленного оперировал и спас…
– Тогда профессор не такой уж козёл. Он прав – вы герой!
– Тебя как зовут?
– Ник.
– А меня Олег. Давай на ты. Будем знакомы, фельдшер Нейман!
В реанимации случались всякие истории: от необычных, но незначительных ситуаций до скандалов на весь город.
Наша врач, симпатичная молодая женщина, Лали, влюбилась в красивого парня, выздоравливавшего после травмы головного мозга. У него развилось редкое, но известное осложнение – гиперсексуальность, он приставал ко всем женщинам подряд, но она верила, что его чувства к ней искренние. Сколько ей ни говорили окружающие врачи, сколько ни уговаривала лучшая подруга Нана, что её чувства – это наваждение, фикция, (термина countertransference тогда никто и не знал), Лали взяла отпуск, на свои деньги отвезла пациента в Ленинград, и устроила на лечение в психоневрологический институт имени Бехтерева. Там его вылечили. Лали думала, что они поженятся, но он извинился перед женщиной за чувства, которые вызвал у неё своей болезнью, и уехал в неизвестном направлении.
Бедняжка, впала в тяжёлую депрессию, не работала, не ела, не купалась, а потом подлечилась и вернулась в отделение реанимации. На дежурстве она упросила медсестру сделать ей укол, чтобы прекратить беременность и протянула шприц с концентрированным раствором калия и транквилизатором. Смерть наступила почти сразу. Спасти Лали не удалось, а медсестру судили…
Другая, не столь трагичная история связана с моим умением гадать на кофейной гуще. В Грузии часто пили (наверное, и сейчас пьют) турецкий кофе, который жарят, мелят и варят в джезве – специальной кастрюльке грушевидной формы. По осадку на дне чашки гадают. Не знаю, чем руководствуются профессиональные гадалки, но любой человек с хорошим воображением и подвешенным языком расскажет вам с три короба, глядя на картины, образованные крупицами кофе на стенках и дне чашки.
Я хорошо пользовался этим инструментом социального общения, но всегда пытался обратить гадание в шутку. Как-то раз молоденькая доктор Нана, с которой я дружил и знал не только по работе, но и как подружку своего молодого однокурсника, привела в реанимацию свою подругу-студентку.
– У нас дела, мы едем вечером в Гори, и меня на ночь заменит Лали, – сказала Нана. – А ты не мог бы погадать моей подруге?
Я отказывался, упирался, они упрашивали, настаивали, словом, сварили кофе, выпили, и студентка подсунула мне свою чашку.
Пришлось наводить туман, ведь я ничего о ней не знал и видел первый раз в жизни. Говорил я общими фразами, которые могут на всех произвести впечатление, ибо каждый трактует их по-своему и для себя. И вот, в процессе навешивания лапши на уши незнакомке, я говорю:
– В тебе живут две души: одна чистая и святая, а другая – порочная. И чёрная душа хочет сгубить белую.
При этих словах студентка – бряк, и падает в обморок. Нана хлопочет, приводит её в чувство, девица рыдает и говорит: «Не поеду я! Грех это!» И рассказывает, что должна была ехать с Наной в Гори, аборт по секрету делать.
Потом пришла Лали, и вместе с Наной они уговорили студентку не портить свою репутацию, не усложнять себе жизнь и не менять решения:
– Ты что, дура? От ребёнка избавишься, зашьёшься и хорошо выйдешь замуж. А так, с ребёнком, кто на тебе женится? Только кто-нибудь в погоне за твоим приданным, а не по любви.
Ночью они уехали. Всё прошло хорошо. Девочки делились со мной, раз уж я, волею судеб, стал свидетелем секретной поездки. И ещё долго всё было хорошо, пока молодой дружок Наны не бросил её и не женился на её подружке-студентке.
– Извини, – сказал он. – Ты старше меня и опытнее. У тебя до меня были мужчины и после меня будут, а сейчас у меня впервые – любовь к чистой наивной девочке, девственнице.
Нана рассказывала эту историю и плакала. Мне было жаль её…
После академического отпуска я с новыми силами набросился на учёбу. Кафедры терапии и хирургии у меня сменились. Обе мне нравились гораздо больше тех, что вели мой прежний курс. И учился я на них охотнее.
Второй профессор кафедры терапии, Ираклий Александрович, хорошо ко мне относился, всегда беседовал в перерывах лекций и как-то раз предложил поломать голову над одним случаем.
– Скажу вам честно, пациентка – частная, и вся информация должна остаться конфиденциальной, но случай трудный, поэтому, как всегда, представляет интерес для думающих людей.
Я с радостью согласился. Проблема была с сердцем: у женщины лет пятидесяти, диагностировали аортит – воспаление аорты, и для успешного лечения нужно было постараться определить его природу. Если это была аутоиммунная болезнь – лечить стероидами, а если инфекционная – то соответственно антибиотиками, противогрибковыми или антивирусными препаратами.
Сложность бедной медицины состояла в том, что не все тесты можно было заказать и выполнить, поэтому приходилось жонглировать собранными данными. Например, «аортит не вызван Нейсерией, возбудителем гонореи, потому что пациент отрицает, что когда-либо болел гонореей; аортит не вызван Трепонемой, возбудителем сифилиса, потому что пациент отрицает, что когда-либо болел сифилисом, и реакция Вассермана отрицательна; аортит не вызван палочкой Коха, возбудителем туберкулёза, потому что пациент отрицает, что когда-либо болел туберкулёзом, реакция Манту отрицательна, а рентген лёгких не выявляет очагов ранее перенесённого туберкулёза».
Это я привёл короткий список рассуждений, а их было много, поверьте. Но поскольку все они сводились к отрицанию, и получался замкнутый круг, то надо было беседовать с больным ещё и ещё, в надежде, что выяснится какая-то новая информация, наводящая на диагноз. Это было как искать ключ от шкафа, вмёрзший в толстый слой льда в морозилке.
Я так и делал. Приходил и беседовал с пациенткой о жизни. Женщина с удовольствием разговаривала со мной: в больнице было скучно, да и доктор, молодой мужчина, а не зелёный студент, ей нравился.
Из бесед я узнал, что она давно замужем, муж – генерал, командующий ракетными войсками округа. Они долго жили на севере, и у них двое детей – мальчик в институте, девочка – заканчивает школу. Но я всё к теме здоровья подбирался: кто чем болел, как лечились, были ли травмы?
– Да, дочка попала под машину. Всю кровь ей сын дал. Много.
– Молодец брат! – сказал я. – А почему он дал много крови, а не все – понемногу?
– А у них с сестрой кровь одной группы.
– А у вас с мужем другая?
– Не в этом дело, у нас – резус-положительная, а у них – резус-отрицательная.
Это прозвучало как выстрел. Такого не могло быть!
– Если у них резус-отрицательная, то у кого-то из вас тоже резус отрицательная. Это – несомненно.
Женщина, как мне показалось, смутилась на мгновение.
– Это из-за того, что на севере муж сильно облучился, даже облысел на время. У него и с кровью проблемы были, и уколы нам делали…
«Сколько ни облучайся – ни группа крови, ни резус-фактор не изменятся», – подумал я и спросил:
– А волосы сильно выпали? Облысел совсем?
– Да нет, рябой какой-то ходил, словно моль поела, а потом прошло. – И забеременеть уже не получалось…
– Да, – она покраснела. – Как вы догадались?
– По резусу. Я понял, что дети приёмные, но вы не волнуйтесь, я никому об этом не скажу.
Я пошёл к Ираклию Александровичу и спросил:
– Можно вашей подопечной сделать модерновый тест? Иммуноанализ на спирохету.
– Это неверное направление, Нейман. Реакция Вассермана отрицательна, да и семья очень приличная. Пациентка не стала бы врать. Двое детей у них. На чём основано ваше предположение?
– На рассказе о плешивости мужа. Он, якобы, облучился, а плешивость была, как при сифилисе. А потом прошло всё. Но кто-то из них, а может, и оба, не долечились.
– Не верится мне, что женщина лжёт…
– Не лжёт. Она не знает. Думает, что лечилась от радиации. А вот муж мог тогда и наврать ей.
Профессор призадумался:
– Ладно, я попробую выбить для неё нужный тест, но сами понимаете, о результатах – никому!
– Разумеется. Можно и пациентку полечить пенициллином, ничего ей не говоря в деталях. Зачем им в семье драмы в таком возрасте?
– Я, пожалуй, и мужа в таком случае полечу от старого «облучения».
Мы оба рассмеялись. Хорошо, когда учитель и ученик понимают друг друга!
Nick Neim's Stories 