Часть Первая – Там (Восточное Полушарие)
ГЛАВА ШЕСТЬДЕСЯТ СЕДЬМАЯ – ГОДЫ В МЕДИЦИНСКОМ ИНСТИТУТЕ (ЧАСТЬ 2)
Продолжу попури историй из жизни в медицинском институте.
Во время изучения ЛОР (ото-рино-ларингологии) произошёл смешней эпизод. Мне казалось, что у меня есть какая-то проблема со слухом, потому что я нередко переспрашивал, когда жена мне что-то говорила. Возможно, я просто был погружён в чтение, но проверить слух прямо на занятии было интересно и не представляло труда.
Преподаватель отнёсся благосклонно к такой проверке. Он заткнул мне одно ухо пробкой, через которую ничего не было слышно, а в другое ухо вставил приборчик, который шумел и трещал, словом создавал помехи. Потом он встал позади меня, так чтобы я не видел его губ, и громко, на весь класс произнёс какое-то слово. Сквозь шум и треск я различил какой-то шипящие-свистящий звук «шсч».
«Что бы это могло быть?» – подумал я и, была-не-была, сказал:
– Женщина!
Вся наша группа грохнула со смеха.
– В чём дело? – удивился я.
– Я сказал им, что услышать слово в данных условиях ухом невозможно.
Не волнуйтесь, с таким слухом вам и на старости не грозит слуховой аппарат.
«Ну, поживём – увидим!»
Как-то раз на занятиях гинекологией наш доцент, старый доктор, повёл нас на осмотр пациенток. Осмотр, это условно сказано. Все были категорически против студенческих рук, а частные пациентки противились, даже тому, чтобы студенты стояли рядом с гинекологическим креслом.
Заслонив ширмой пациентку, наш доцент погрузил в неё руку и описывал нам, что он пальпирует доброкачественные опухоли, лейомиомы, которые редко бывают множественными и расположенными, как сейчас.
В то время ультразвук только входил в современные методы исследований, а MRI даже не было. Исследования делались «на ощупь». Поэтому мне хотелось пощупать и запомнить, для диагностики. И я искренне попросил позволения произвести пальпацию.
Пациентка, естественно, запротестовала:
– Не хватает ещё, чтобы студент у меня во влагалище ковырялся!
Я обиделся:
– Правильно! Никому кроме вашего доктора не разрешайте! – сказал я. – Вот он, извините меня, умрёт, и никто больше не будет знать, как вас лечить!
Наступила гробовая тишина. Лицо доцента покраснело и вытянулось. И тут, неожиданно для всех, женщина сказала:
– Я извиняюсь. Я была неправа. Я разрешаю этому студенту меня осмотреть.
Доцент немедленно расцвёл и начал готовить меня к процессу.
– Закатайте рукава халата, Нейман. Хорошенько помойте руки. Теперь протрите их спиртом. Теперь потрите ладонь об ладонь, чтобы разогреть пальцы правой руки и начинайте осмотр. Описывайте нам свои ощущения. Только не уподобьтесь студенту, который сказал: «…Влажно… и темно».
Все засмеялись. Я действовал аккуратно и по протоколу.
– Три гладкие, округлые опухоли на 9-ти, 12-ти и 5-ти часах, напоминают по размеру и консистенции молодой картофель.
– Молодец! Их так и называют – клубеньковыми. А удалять их не требуется, если они не мешают и не дают кровотечений. Запомнили? Это на случай, если я умру. Что б все знали, как надо лечить!
Мы дружно начали аплодировать старому доктору.
Акушерство и гинекология меня интересовали. Это была узкая область хирургии и, большое количество пациентов состовляли молодые женщины. Одни из них были здоровы, им просто надо было оказать помощь при родах, а другие, благодаря возрасту, лечились с хорошим результатом. Поэтому работа проходила в более оптимистичной и радостной обстановке. Разве не здорово?! Сложность заключалась в распределении и трудоустройстве – брали туда исключительно блатных. Но я – пытался, и писал две статьи – одну по классификации опухолей, а вторую… статистическую. Я хотел поисследовать материалы роддома на предмет акушерского паралича – поражения нервов плечевого сплетения в результате тяги при родах за ручку ребёнка. Тема эта была не вполне «благопристойной», так как выявляла недостатки медицинской помощи, а кто хотел выявлять недостатки?! Но главным был доступ к историям болезней, а там – дело техники. Однако, многие истории были написаны на грузинском, и я нуждался в помощнике.
Почти не питая надежд на удачу, я обращался ко всем, кого знал, а на разных курсах училось немало моих бывших учеников, которых я готовил по физике. Однажды, к моему удивлению, ко мне подошла стройная миловидная девушка славянской внешности, но с чёрными волосами, и представилась Ирой. Она пришла по рекомендации моей бывшей ученицы.
– А как с грузинским? – спросил её я.
– Свободно говорю, пишу и читаю.
Я был поражён. Оказалась, что её папа – русский, а мама грузинка. Ира училась како-то время в грузинской школе, потом переехала в Москву, где папа скончался, а мама… занялась бизнесом и осталась жить там, а Иру устроила в мединститут в Тбилиси и выдала замуж.
– Я хочу быть независимой, уйти от мужа, но пока ничего не выходит, – пожаловалась мне Ира. – Без маминой финансовой поддержки я пока ничего не могу, а брак на волоске… Мотаемся с сыном в Москву и обратно… А ты женат?
– Да, брак счастливый, есть дочка, но мы тоже мотаемся туда-сюда между Москвой и Тбилиси.
– Симпатичные парни всегда заняты, – вздохнула Ира, и мы стали разрабатывать план работы с историями болезней.
Надо сказать, что мы собрали интересные данные, но статью так и не написали. Но кафедре гинекологии меня предупредили, что если даже я издам книгу, дополнительного места для меня не выделят, а у меня началась ортопедия, и я стал собирать материалы по лечению акушерского паралича, а не по его возникновению. Но общение с Ирой на этом не закончилось, оно просто временно прервалось.
Ротация в анестезиологии и реаниматологии прошла как во сне. Все вокруг были в непрерывном стрессе. Пациенты в отделении реанимации за время нашей практики скончались все, кроме одного, у которого был столбняк. Изогнутое в дугу тело с оскаленной по-волчьи пастью, привязанное к кровати и опутанное трубками с растворами, постепенно уступило место нормальному образу пациента. Его организм одолел инфекцию при помощи простых солевых растворов. Остальным пациентам никакие современные методы лечения не помогли. На наших глазах они ушли один за другим – бедные и богатые, важные персоны и простые обыватели.
От инсульта скончался заведующий кафедрой неврологии. Когда-то он рассказал нам милый анекдот:
«Один невропатолог был заядлым воздухоплавателем. Однажды, летя в тумане, он заблудился и, увидев, наконец, под шаром сад и садовника, закричал ему сверху:
– Скажите, пожалуйста, где я нахожусь?
– Вы находитесь на воздушном шаре, – ответил садовник.
– Вы что, невропатолог?
– А как вы догадались?
– Ваш ответ абсолютно точный, но никому не нужный!»
Сейчас профессор говорить не мог, и молча уходил из жизни, абсолютно точно зная область поражения собственного мозга.
В относительной близости от профессора медленно отходил пьянчуга с циррозом печени и огромными варикозно расширенными венами пищевода. У него уже неоднократно бывало кровотечение из них, и он лежал белый, как простыня, принимая очередную порцию чужой крови из пакета. Как раз преподаватель показывал нам американский зонд Сенгстакена-Блэкмора для остановки подобных кровотечений, с раздувающимися баллончиками по сторонам, которые должны, по идее, сдавить вены пищевода изнутри. Пациент как раз кашлянул, и на его губах показалась кровь.
– Вперёд! – скомандовал врач и стал заталкивать больному в горло зонд.
– Нет, нет! – закричал больной, сопротивляясь изо всех сил.
Мышцы его напряглись, вены на лбу набухли.
– Держи его! – приказал ассистент, продолжая пихать зонд.
Где уж, малокровному пациенту, было одолеть нескольких студентов-добровольцев, навалившихся на него. Глаза мужчины закатились, и фонтан крови вырвался изо рта.
– Эх, не успели баллоны раздуть! – сказал врач, а жаль.
– У меня такое ощущение, что это мы его угробили, – буркнул я.
– Что вы, что вы! Заблуждаетесь! – возразил врач. – Он сам себя угробил своим пьянством…
Прошли многие годы, но моё заблуждение только усилилось после наблюдения как работают с этим зондом в стране изобретения: во всех удачных случаях пациенту давали наркоз, интубировали, а потом уж устанавливали зонд и раздували баллоны.
Как-то раз во время ротации в рентгенологии мы наблюдали интересную процедуру. В Центральную больницу привезли пожилую женщину, раньше занимавшую важный пост в местном правительстве. Я даже когда-то встречался с этой властной женщиной по поводу квартиры, а сейчас её, постаревшую и ослабленную сердечной болезнью пенсионерку, доставили в кабинет ультразвука, чтобы попытаться удалить эмбол (тромб) из ветви лёгочной артерии катетером, прежде чем пойти на обычное лечение тромболитиками, относительно противопоказанное в её преклонном возрасте.
Процедура это стала возможной, благодаря тому, что сын одного очень известного и популярного в городе профессора стажировался во Франции в работе с лёгочными катетерами, и был уникальным специалистом в наших краях. Я видел его мальчиком. Когда-то в детстве папа повёл меня к ним домой, на консультацию к его отцу, который долго слушал моё сердце и заверил нас, что шум функциональный и с возрастом пройдёт. А сына, своего ровесника, я с удивлением обнаружил сидящем на шкафчике кухни, в майке, но без трусов.
Подросший мальчик, по-прежнему мой ровесник, уже в трусах, и вообще, одетый с иголочки, надел голубой халат из пакета и раскрыл чёрный кожаный «дипломат», в котором на бархатной поверхности блестели золотом невиданные инструменты. Вся процедура носила характер сеанса факира или мага. Студенты наблюдали, затаив дыхание, а небритый рентгенолог в растянутом свитере под несвежим распахнутом халатом, угрюмо глядел на элегантного молодого врача, по-хозяйски орудовавшего в его епархии.
Действия «француза» мне нравились. Он, без всяких «Почему вену не взяли? Почему раствор не переливают?» решительно вошёл в вену, наладил капельницу и усыпил пациентку уколом снотворного. Начало было обещающим. Но триумфа современной медицины мы так и не увидали. Сколько ни орудовал доктор в лёгком, ему так и не удалось попасть в нужное место и эвакуировать эмбол.
– Инструментов золотых недостаточно! – в сердцах воскликнул ревнивый рентгенолог. – Руки золотые ещё нужны!
Похожий укор мне довелось слышать в хирургии. Девочки никак не могли разобрать плохой почерк одного нейрохирурга. Они боялись его язвительных замечаний и прежде, чем спросить напрямую, показали мне запись. Это была какая-то арабская вязь, и я лишь только плечами пожал. Среди хирургов бытовало мнение: чем труднее прокурору прочесть записи – тем безопаснее врачу. Девочки всё же собрались с духом и обратились к нейрохирургу за разъяснениями.
– Смотрите внимательно, вот это «с» дробь «м», а это…
Ясно, там было с/м – сокращённо – спиной мозг и… г/м – головной мозг.
– «Ч» дробь «м»? – спросила одна из них, приняв «г» за «ч».
– Понимаете, – осклабился врач, – Бывает два вида мозга: спиной мозг и говённый!
Однажды наш ассистент по урологии осматривал пациента, у которого были проблемы с мочеиспусканием и решил прощупать его простату. Для пациента эта процедура представляла большую психологическую проблему. Он был из дальнего азербайджанского села, а в Союзе ходило много анекдотов про сильно преувеличенную склонность кавказцев, особенно азербайджанцев, к педерастии и гомосексуализму. Большинство относилось к этому негативно. Видимо, пациент тоже.
Во-первых, он стеснялся снять трусы, во-вторых, не желал становиться в коленно-локтевое положение. Когда же его уговорили, он всё время оглядывался, проверяя, что же ему введут в задний проход, и нет ли у врача дурных намерений.
В это время к нам в процедурную вошёл другой ассистент, известный насмешник, и подошёл к коллеге обсуждать изменение графика дежурств в больнице.
Когда преподаватель, упёршись левой рукой в таз пациента, ввёл ему палец в прямую кишку, гость протянул свою правую руку и положил на таз с другой стороны.
– Эй, дохтур, что делаешь?! – закричал пациент в ужасе, что его провели, но крик утонул в нашем истерическом хохоте.
После Нового года наш преподаватель проктологии, который принимал дома частных пациентов, рассказал нам смешную историю. Дело было первого января, он не вполне протрезвел после ночного застолья и совершенно не ожидал, что жена разбудит его, сообщив, что в прихожей его ожидают.
Действительно, там сидели мужчина и женщина. Мужчину он смутно помнил; пациентка была ему незнакома, а как правило, он не принимал неподготовленных людей. Тем не менее, она заверила врача, что её муж лечился у него и научил её хорошенько очиститься перед осмотром.
– Пожалуйста, мы же страдаем, – сказал пациент.
В благодушном настроении, врач согласился, чего не мог себе потом простить, и, поставив в процедурной женщину в коленно-локтевую позицию, погрузил ей палец в прямую кишку. О ужас! Пациентка, видимо, наврала. В полном озверении, с загаженной перчаткой, врач выскочил в приёмную и заорал на мужчину:
– Что это?
– Говно, – растерялся мужчина.
Тогда разъярённый врач схватил его за руку и втащил в процедурную:
– На что это похоже?
– На жопу!
Услышав новый голос, женщина обернулась и истерически вскрикнула. Оказалось, что этот мужчина был совершенно посторонним пациентом, который тоже забрёл на приём в неурочное время. К счастью, конфликт удалось замять…
Раньше диагноз рака был равносилен смертному приговору. Пациенту диагноз не говорили, скрывали, близким говорили тоже не сразу, готовили их.
Как-то раз мама попросила меня помочь их экспедитору Мише, у матери которого обнаружили «что-то плохое» на рентгене лёгких. Помимо кашля и кровохарканья у неё сильно болели рёбра, но я решил начать с профессора медицины, и мы с Мишей поехали к нему показывать снимок. Миша остался ждать в машине, а я зашёл в кабинет профессора.
Ираклий Александрович осмотрел рентгенограмму и вздохнул:
– Несмотря на ужасное качество снимка – он не сфокусирован ни на лёгких, ни на рёбрах – ясно, что это рак, а не туберкулёз. Если нет возможности переделать снимок, покажи его, на всякий случай, ещё и ортопеду.
Не откладывая, мы переехали в институт Ортопедии, где я раньше работал, занимаясь наукой после университета. Здесь у меня был свой человек – замдиректора, профессор Чичико Картвелидзе. Кабинет его занимал часть холла, отделённую непрозрачными стеклянными перегородками, и сверху был открыт, то есть разговоры внутри кабинета были слышны извне.
Миша остался стоять снаружи. А я зашёл проконсультироваться.
– Ну, как в курятнике? Уже всех кур на яйца посадил? – приветствовал он меня в своей манере.
Я развернул снимок и спросил его совета, что можно сделать?
– Что делать? Хашламу варить!
«Бум!» раздался стук упавшего тела. Это Миша потерял сознание, потому что хашлама – это варёная телячья грудинка, которую принято подавать на поминках в Грузии. Вот, называется, помог!
На пятом курсе, как раз, когда я проходил Ортопедию, произошло поразительное событие. Один врач-ортопед пропал. Ощущение у всех было, что навсегда. Много людей вы знаете пропащими среди бела дня? Я, кстати, пережил в молодости подобный стресс, когда исчез молодой студент филолог. Все его знакомые ходили вдоль популярного студенческого маршрута от университета до площади Ленина, показывая его фотографию во всех магазинах и местах питания, пока не обнаружили, что он заходил в день пропажи после лекций в букинистический магазин. На этом след его обрывался, как если бы он проник в иной мир, войдя в старую книгу…
Про врача с Нового года до ранней весны ничего не было известно, пока… Пожалуй, расскажу подробнее в следущей главе.
Nick Neim's Stories 