Часть Первая – Там (Восточное Полушарие)
ГЛАВА ШЕСТЬДЕСЯТ ДЕВЯТАЯ – ГОДЫ В МЕДИЦИНСКОМ ИНСТИТУТЕ (ЧАСТЬ 4)
Где-то в середине моего мединститута уехал папа. Мы с женой провожали его и Римму на вокзале города. В Москву на проводы я не поехал, мы ещё не сблизились достаточно для этого, после турбулентных дней родительского развода и перехода папы к новой жене в значительно лучшую квартиру.
Что мы, дети, могли сделать? Жаль, что тяжёлые шестнадцать лет разлуки завершились так, особенно для мамы, оставшейся одной в нелёгких условиях, но надеюсь, с близкими по духу детьми. Плохо было то, что вокруг событий расходились круги пересудов, до которых была охоча городская публика.
Папину позицию я понимал, как смену женщины. Ну, такое бывает сплошь и рядом, а все жизненные перипетии – лишь наслоение, антураж. Всё же сильная разница в жизненных условиях в старой и новой семье не оставляла меня в покое, что чувства не сполна всё объясняют. Не говоря уж о лучшей квартире в новом доме, появилась возможность покрыть с помощью жены государственный иск, который висел на всех пайщиках коллективно. К тому времени было выплачено лишь пять процентов его, и папина активность в погашении долга открывала остальным сотрудникам с иском, путь для выезда.
Поразительно закончилась история их главного инженера (мы бы сейчас сказали, менеджера или СЕО) Рабиновича. Он, подмазав где надо, сумел выйти из прооцеса невиновным, тихо развёлся с первой женой, отправил детей со значительными средствми в Штаты, а сам открыл новый бизнкс и женился на молодой красавице. Увы, их обнажённые трупы в спальне а ля Людовик XVI, а, может, и Людовик XVI без «а ля», в новой прекрасной квартире рано утром обнаружила приходящая служанка. Смерть от отравления газом отнесли на счёт неисправной газовой плиты, и расследование закрыли.
Подробности истории папа знал от своего шефа – директор «Салона», у которого он работал помощником, и который когда-то заказывал мне серую «Волгу» из Москвы. Директор дал папе поручение – добыть из Америки каталоги крупных супермаркетов одежды. Почему-то их не пропускала таможня. Его сестра Лия неоднократно отправляла ему эти каталоги, но они не доходили до адресата. Тогда она прислала полный ящик каталогов мне. На почту мы пошли вместе с папой. В посылке лежало несколько книг по искусству и философии. Я был в восторге, однако, папа поднял шум, написал жалобу, и посылку конфисковали в специальном отделе: и каталогов не отдали, и книги не вернули.
Перед отъездом директор подарил папе десять тысяч рублей. Я тут же прикинул, что подарить такую сумму мог лишь обладатель миллионов, подобно тому, как человек с зарплатой в сто рублей мог единожды пожертвовать страждущему рубль. Папа всё же надеялся ухитриться прислать директору каталоги (зачем они страстно нужны были тому?), но из этого ничего не получилось.
Мама спокойно пережила отъезд бывшего мужа. Возможно у неё и мелькнула мысль предъявить долговое письмо, которое папа подписал, одолжив у тестя деньги, чтобы вложить в бизнес. Но в её семье так не поступали. Кровь гордой «пани» текла в её жилах. Она показала мне старую пожелтевшую закладную, подписанную папой, и сказала:
– Это – на всякий случай, если Воля совсем сойдёт с ума и не захочет помочь тебе с переездом. Напомнишь ему о ней.
Милая мама… Она считала, что благородные поступки производят впечатление на окружающих, без срока их давности.
Во время ротации госпитальной хирургии у меня, неожиданно, произошло серьёзное столкновение с маститым врачом. Случилось это так. В начале семестра, мы пришли на стажировку в дальнюю клинику, вотчину главного хирурга Республики. Пару недель в сентябре его не было, а потом он вернулся из отпуска и заявился на ежедневную утреннюю конференцию. Зал приветствовал его аплодисментами. Было ли это уважение или подхалимаж, я не знал, но похлопал вместе с другими.
Высокий, седоватый, но крепкий мужчина, раскланялся, милостиво улыбаясь аудитории, огляделся, и вдруг, нахмурив брови, протянул руку в зал и громко сказал:
– Вы, встаньте пожалуйста!
Произошло лёгкое замешательство. Врачи и студенты поглядывали по сторонам, чтобы определить к кому относится этот приказ. Рука главного была протянута куда-то в центр зала, приблизительно туда, где сидели студенты.
– Вы, вы! Я вам говорю! – рыкнул он и уточнил, – С бородой!
Я вопросительно ткнул себя в грудь.
– Да, чёрт возьми! Разве кто-то ещё смеет находится здесь с бородой?
– Пирогов, – сказал я и указал на портрет знаменитого хирурга, украшавшего зал.
Все расхохотались. Видимо, это была ошибка в придворном этикете. «Хозяин» побагровел.
– Нашли, кого в пример приводить! Пирогов пальцем в заднице чесал, а потом этой же рукой оперировал!
Это был страшный поклёп на отца русской хирургии, анестезиологии и стерильности. Но гружённый состав было уже не остановить. Сирена ревела:
– Если вы приехали из России и не знаете здешних порядков, я научу вас им! Ни один, кто хочет быть здесь хирургом, не смеет перечить мне! И пока я – главный хирург Грузии, ни один человек с бородой не зайдёт в операционную. Сказано – сделано: я всю Грузию побрею! Я не выгоняю вас сегодня, но на следующее занятие, не побрившись, можете не приходить!
Возраст, разум и воспитание не позволили мне вступить в склоку. Но сосуды у меня сжались, как перед атакой. Я кое-как дождался перемены и пошёл «за кулисы» объясняться.
– А, извиняться пришёл? – встретил меня главный хирург, закуривая.
– Я пришёл вам кое-что объяснить, – сказал я вежливо. – Если хотите, будем говорить по-грузински, я здесь родился и живу. Моя фамилия Нейман, и вы видите, что я не мальчик. Я не могу побриться и вот почему…
– Продолжай, – нахмурился главный хирург.
– У меня нет аллергии или кожной болезни, у меня нет шрамов или физических изъянов, моя борода не атрибут религии или секты. Я ношу её только потому, что много лет это нравится моим женщинам!
– Что? – взревел хирург. – Наглец! Вон отсюда. Приказ остаётся в силе!
После перерыва, наш глава взошёл на кафедру и продолжил атаку:
– Я возмущён поведением студента Неймана! Он не вырос в России, он местный и знает наши порядки. Я бы понял его, если бы он, первое, носил бороду из-за аллергии или кожной болезни, второе, у него были бы шрамы или физические изъяны лица, третье, его борода была бы атрибутом религии или секты. Он носит её только потому, что это нравится его женщинам! Знайте Нейман, такого я не разрешил бы своему сыну, и я не допущу вас на следующую лекцию с бородой!
После лекции студенты, ассистенты и два доцента начали уговаривать меня не лезть на рожон и не губить свою карьеру.
– Ты не знаешь его связей, – говорили все. – Его двоюродный брат – проректор мединститута по финансам. С кем ты тягаешься?
Дома у меня поднялось давление. Я лежал на узком красном диване с лицом цвета дивана и мысленно оттачивал ответы на разные вопросы.
На следующий день, я, как есть, пришёл на лекцию. Некоторые притащили открытки-фотографии знаменитых хирургов с растительностью на лице и незаметно, как прокламации, пускали их по рядам. Моя аккуратная борода вызывала истерический смех хирургов, предвкушающих спектакль.
Главный хирург вошёл в зал, тут же нашёл меня взглядом и молча плюхнулся в кресло на сцене. Похоже, что давление было и у него. Потом он собрался с силами и тихо произнёс:
– Или я, или ты! Езжай в ректорат и принеси разрешение на бороду. Я позвоню, предупрежу их, что ты едешь. Знай, без бумаги я тебя не допущу.
– Спасибо, – вежливо поблагодарил я и поехал.
В ректорате меня уже ждали:
– Ни ректорат, ни деканат не выдаст вам разрешение носить бороду, усы, причёску или пиджак. Это нонсенс. Но и вы, Нейман, проявите благоразумие: сбрейте бороду и не портите отношения с главным хирургом Грузии. Свободны.
Чёрт, как все любили это слово! Напомнить тебе, что лет тридцать назад ты бы сидел на нарах и гнил. А так ли свободен я был?
Раздумывая, как бы повлиять на своего нежданного повелителя, я вышел из ректората и повстречал знакомого парня с грузинского сектора, который занимал какой-то пост в комитете комсомола или в студенческом обществе. Только сейчас до меня дошло, что его фамилия совпадает с фамилией главного хирурга, и что это и есть его сын. Не случайно, студенты, лишь только поступив, выясняли положение родителей сокурсников.
– Привет, Тенгиз, – сказал я. – Слышал, твой папа со мной сцепился?
– Слышал. Из-за бороды?
– Именно.
– Не стоит силы тратить. Он думает, что за тобой стоит кто-то, кто хочет его скинуть. Он очень упрямый и жестокий. Мне с детства от него доставалось.
– Но ты папу любишь?
– Да, конечно.
– Тогда поговори с ним. Скажи, Нейман – хороший парень, никто за ним не стоит, но у него тоже есть папа. Знаешь кто он?
– Нет. А кто?
– Он – гражданин США, – ну, это я преувеличил. – Один звонок моему папе, и «Голос Америки» сделает главного хирурга Грузии посмешищем всего мира. Разве это ему нужно? И тебе этого не нужно. Да и мне тоже. Так почему бы нашим папам не проявить сдержанность?
– Да, да, конечно, я поговорю с ним сегодня вечером. Погоди звонить.
– Хорошо. Один день ничего не изменит. Пока.
На следующее утро все спрашивали меня:
– Справку дали? – и узнав, что нет, глядели на меня как на больного, посмевшего не сбрить бороду и садились подальше, видимо, не желая заразиться, или чтобы молнии со сцены ненароком их не спалили.
Главный хирург вошёл в зал, легко отыскал меня взглядом и улыбнулся:
– Поздравляю вас, Нейман, – сказал он. Вы с честью вышли из испытания. Все, наверно, удивлялись, что за самодур наш главный хирург? А это была просто проверка стойкости, испытание бойцовского духа. Нам нужна молодёжь с твёрдым характером! А как же можно опереться на то, что не оказывает сопротивления?
Четвёртый курс прошёл в выборе специальности. Ротация за ротацией. Одна интереснее другой. Каждая меня увлекала, и я пытался влезть в неё немного глубже, примерить на себя. Но проблема была не в той или иной специализации, а в трудоустройстве по ней. Откровенные заведующие кафедрами прямо говорили, что рады бы, да не смогут меня взять, потому что спрос так велик, а мест так мало, что устроить и детей важных особ, и меня – не получится. Я был благодарен за честное предупреждение, вместо вежливой улыбки, длительного ожидания и неизбежного фиаско.
Мне хотелось приобрести узкую хирургическую специальность, и единственной областью, в которой я мог получить какое-то преимущество по документам, была ортопедия. Но к моему прошлому исследовательскому стажу в НИИТО недоставало современной статьи. Поэтому я начал писать её.
Работая в библиотеках с литературой, я откопал в старых журналах неожиданные статьи про забытые операции. Делал их доктор Николаев в годы Первой мировой и Гражданской войны. Я потом нигде не встречал таких операций, хирургия развилась в совершенно другом направлении. Но как оказалось потом, доктор Николаев помог не только инвалидам своего времени, но и студенту будущего, чего представить себе не мог бы ни он, ни даже я.
Интересной мне темой стало лечение акушерских параличей методами пересадки мышц – сухожильно-мышечной пластики. На кафедре ортопедии работал доцент, специалист в этой области, которому я ассистировал в трёх или четырёх операциях паралича руки у ребёнка, а кроме того, я обработал ещё две дюжины подходящих историй болезней.
На пятом курсе в нашем мединституте состоялась Всесоюзная студенческая конференция. Мои красочные слайды мышечной пластики произвели впечатление на зал. Никто из начальства, особенно проректор Авалиани, не сомневался, что у меня хорошие связи: куратор секции, академик А, а также председатель всех хирургических заседаний, главный «брадобрей» Грузии, поддержали мой доклад.
Так я попал на ортопедию. Но старенький профессор Окропиридзе не одобрил моего выбора.
– Зачем вам эта кровавая специальность, Николас, – сказал он мне. – Вы культурный человек, представитель уважаемого народа. Вам бы молоточек в карман и книжку Сигизмунда (в смысле Фрейда) в руки, а вас несёт в среду кровожадных мужланов, поглощающих друг друга вместе с костями и внутренностями.
Что ж, он был порядочным человеком и автором не только пособий для начинающих травматологов, но и поэтических переводов с итальянского.
Любопытной ротацией оказалась психиатрия. В современной медицине это молодая и быстро развивающаяся область. Многие врачи имеют культуру и развитие помимо знаний в медицинских областях, что, видимо, помогает им в их профессии. Однако увлекательнейшие книжки доктора Фрейда и убийца в сером больничном халате – это два противоположных полюса одной и той же специальности.
Во время нашей практики, в стенах института случилась трагедия: на майские праздники пациентам раздали лопаты и послали на «субботник», вскапывать больничный парк. Тут кто-то из психов рубанул лопатой по голове товарища, отправив его сразу же в лучший мир…
В НИИ Психиатрии или просто «Сумасшедшем доме» у меня работало двое друзей – Эли и Ася. Эли к тому времени женился на девушке из престижной семьи. Его тесть играл в теннис с замминистра здравоохранения и, судьба, наконец-то улыбнулась ему. Разумеется, не заместителю министра, и не тестю, а Эли. Со скромной должности лаборанта он перескочил на место заведующего лабораторией, что было вполне справедливо. Мы с женой ходили на его защиту его диссертации. Атмосфера была свойская. Насмешил всех руководитель Эли, который сказал, что на него произвела впечатление не диссертация, а рассказ Сарояна, который Эли перевёл с английского языка и опубликовал в вечерней городской газете, и он советует гостям почитать лучше добрый рассказ, чем исследование о проницаемости мембран.
К сожалению, так хорошо начавшийся брак Эли оказался не счастливым и распался, о чём я расскажу в отдельной главе, целиком посвящённой моему другу.
Ася, к тому моменту, как и я, имела семью и дочь, ровесницу моей, и работала врачом-интернистом у «психов».
Ещё у них там образовалась новая подруга, жена Виктора Санеева, единственного в мире трёхкратного Олимпийского чемпиона в тройном прыжке. Когда о Викторе снимали фильм американцы, в местный магазин завезли деликатесы, выгнали покупателей и разрешили Санеевым приобрести баночку чёрной икры за копейки.
Вся хорошая компания имела мало отношения к моей ротации, когда, запертые вместе с психическими больными в одной комнате, студенты пытались опрашивать и диагностировать их. Помню, что диагнозы студентов всегда значительно отличались от официальных. Я никак не мог взять в толк, почему это так, пока не познакомился с американской классификацией требующей выполнения строгих критериев для постановки диагноза.
Директором института был старенький академик, с пышными будёновскими усами, печально смотрящими вниз. Учёный выдвигал идею, что в настоящее время развился новый человеческий вид Homo Moralis, который «выше» Homo Sapiens. Каждый психиатр, разумеется, считал, что в отличие от него самого, академик уже начал приобретать черты своих пациентов.
Заведовал кафедрой психиатрии педагог старой школы, милейший профессор Алихан. Он объяснил, что прежде всего, врач должен проверить, ориентирован ли пациент в месте (знает, где находится), во времени (год, число, время) и личности (понимает, кто он такой).
– Смотрите, например, я женщина из Гудаута, которую позавчера доставили с вокзала нашего города в отделение милиции.
– Полная дезориентация! – выкрикнул шутник из задних рядов.
А я понял, что специальность психиатра – не для меня. Проникновение в мир душевнобольного – нелёгкая и малоприятная работа, и, кто его знает, может, каждый раз, выходя обратно, ты прихватываешь себе кусочек странного мира, пока однажды окончательно не превратишься в женщину из Гудаута, живущую в позавчера.
В августе, перед интернатурой, то есть последним годом практики, студентов-медиков посылали в военные лагеря на сборы. Для меня эта поездка не имела никакого смысла. Заниматься строевой подготовкой и зубрить уставы мне не было нужды, так как я уже имел военное звание, и даже получил повышение. Экзамен по военной медицине мы сдавали осенью, после возвращения в институт. Поэтому делать мне на сборах было почти нечего.
Первое, что я попытался – освободиться от них. Но это было так же невероятно, как получить каталоги из Америки. Все чиновники тебя понимали, но помочь не могли. Им нужен был приказ свыше.
Тогда я пошёл на компромисс. Сборы были в Батуми, морском курорте. Я предложил на военной кафедре второй вариант: я с семьёй снимаю на месяц дачу на море и ежедневно хожу на занятия по военной медицине, а всё остальное время провожу с семьёй. Этот вариант тоже не работал. Мне уже так обрыдло это советское тупоумие: «Ладно, – подумал я, – пеняйте на себя!» Не то, что я грозил кому-то, но прекрасно представлял, что наши вояки недооценивают моё прежнее высшее образование, и как его результат – моё офицерское звание.
Я одолжил у знакомого офицера, брата Дениса, летнюю офицерскую форму с погонами старшего лейтенанта, побрился, как этого требовал устав и явился на вокзал. Никто не узнал меня, когда я строевым шагом подошёл к начальнику сборов и отрапортовал, что старший лейтенант Нейман для прохождения сборов прибыл. Наши преподаватели, были скорее лекторами, чем офицерами, хоть и носили военную форму. Они давно отвыкли от армейских порядков, поэтому командир весь подобрался в присутствии незнакомого офицера, чеканящего шаг и подносящего руку к фуражке сабельным взмахом. От всей этой буфонады, в глазах майора зарябило, и, совершенно не признав во мне своего студента, он скомандовал: «Вольно!» и протянул мне ладонь для дружеского рукопожатия.
– Прошу прощения, товарищ старший лейтенант, я не в курсе, что вы прикомандированы к нашим сборам, – мямлил он, когда кто-то из студентов уже хохоча пояснил:
– Да это наш Нейман! Ник!
Тут до вояки дошло, кто перед ним, выбритый и в офицерской форме.
– Нейман?! Что за маскарад?!
– Такой же, как и у вас, товарищ майор. В одну армию направляемся.
Сложности у наших офицеров только начинались. Наутро, в части, я повторил тот же фокус. Я заявился к командиру полка и отрапортовал ему о своём прибытии. Надо сказать, что ещё с молодости мне хорошо удавалась строевая, что производило впечатление на армейских.
Полковник, немедленно вызвал нашего начальника сборов и отчитал как мальчишку в моём присутствии:
– Почему в часть прибывает неучтённый офицер, где я его квартировать должен?
– Товарищ полковник, это же наш студент, какое жильё? Он будет спать в казарме, вместе с другими.
– В вашем полку будете класть офицеров вместе с солдатами в нарушение устава! А если что случится, то сами и пойдёте под трибунал!
Полковник быстро вызвал дежурного и, выяснив, что в санчасти пустует комната, велел до 18:00 побелить её и вселить нового офицера – меня.
На плацу выяснилось, что войсковые командиры трёх взводов по званию младше меня, и я не могу быть ни в одном взводе. Надо сказать, что из этой ситуации командир полка выкрутился ещё быстрее, назначив меня замполитом сборов, так как их командир (начальник клуба) был капитаном. Он оказался предприимчивым офицером, тут же разделившим обязанности:
– Утренние построения я возьму на себя, а доставку кино из городского дома офицеров – поручу тебе, согласен?
Разумеется, я был согласен. Утром, когда студенческая рота строилась на плацу, я с полотенцем на плече проходил мимо, делая всем ручкой. Иногда я с утра шёл на пляж, но уже в полдень выбирал кино получше, потом обедал в столовой Дома офицеров вместе с нашими преподавателями, и машина подвозила нас всех в часть для занятий по медицине. Часов до четырёх-пяти я снова становился студентом, а вечер проводил в гостях у однокурсников в казарме или у полковых офицеров – комвзводов – дома.
Пару слов про этих ребят. Один был кадровым офицером, а двое – двухгодичниками, служившими после института. Все они были младше меня, но имели семьи, и их жёны кормили нас, собиравшихся по очереди у всех, в доме за стеной части. Помню, что все играли на гитаре, и мы устраивали домашние концерты, а не только водку хлестали, как принято думать об армии.
Реже мы шли в офицерское общежитие в городе, где пили, играли в карты и, в гражданской одежде, шли гулять на бульвар и в парк. Там стояли импортные автоматы-аттракционы. Однажды с молодым офицером из этой общаги случилась пьяная история. Возвращаясь к себе, ночью, он решил прокатиться на колесе. Он перелез через ограду и сумел запустил колесо, обойдя автоматику коротким замыканием, а потом быстро пристегнулся. Колесо набрало обороты и закрутилось словно центрифуга, но автоматика не срабатывала. Вопли несчастного разбудили жителей города. Пожарные и скорая обнаружили человека без сознания, пристёгнутого к центрифуге и залитый рвотой аттракцион.
Это было не самое тяжкое происшествие в то лето. Когда танковый полк выезжал на стрельбы, погиб солдат, которому оторвало голову крышкой танка.
Кроме выбора фильмов для части, другой моей гуманитарной функцией было водить студентов в город – звонить домой с переговорного пункта. Мне в офицерской форме это не представляло труда, а солдата без офицера и без увольнительной мог арестовать комендантский патруль. Так однажды и произошло. Пока я в кабинке разговаривал с женой, один студент в солдатской форме пошёл за мороженным и пропал. Пришлось ехать в комендатуру. Действительно, его арестовал патруль. Но комендант и не подумал мне его отдавать, более того, отправил меня подстричься короче. Наутро студента, напуганного сырым подвалом и крысами, после десяти кругов пробежки, отдали майору-преподавателю. Справедливость на гауптвахте понималась так.
Но вскоре мы уехали, а в сентябре сдали экзамены. Я сменил военную специальность с дальней связи на медицину.
Nick Neim's Stories 