Часть Первая – Там (Восточное Полушарие)
ГЛАВА СЕМИДЕСЯТАЯ – ГОДЫ В МЕДИЦИНСКОМ ИНСТИТУТЕ (ЧАСТЬ 5) – РАСПРЕДЕЛЕНИЕ
Меня вызвал к себе декан лечебного факультета, профессор медицины Ираклий Александрович Цхиртладзе и конфиденциально заявил:
– Нейман, вас не должно быть на распределении!
Видимо, мои расширенные зрачки красноречиво сигналили о вопросе жизни и смерти, поэтому, после паузы, он продолжил:
– Без персонального запроса из медицинского учреждения, комиссия по распределению заставит вас подписать направление в какую-нибудь деревню, где вы застрянете на три года, максимально снизив свою квалификацию и забыв современную медицину. «Заболейте», исчезните с глаз долой, достаньте нужные бумаги и тогда появитесь снова. Желаю удачи!
Я был тронут до глубины души. Это был очень честный и смелый шаг со стороны официального лица. Но Ираклий Александрович всегда был в моих глазах не официальным лицом, а честным человеком в рамках официального истэблишмента. Я знал его историю. Его отец ушёл на войну и погиб, а мать скончалась от дизентерии. Сироту забрали в родительское село и выкормили в голодные годы односельчане. И молодой Ираклий дал обет быть их защитником. Он сдержал своё слово, став хорошим врачом и вторым профессором на кафедре терапии, и принимал частных пациентов со всей Грузии по протекции жителей своего села.
Мы, студенты, неоднократно были свидетелями того, как пожилые прихрамывающие на артритных ступнях крестьяне, Маро или Михо, в стоптанных туфлях или каламани (мягких самодельных крестьянских чувяках) обнимали дорого Швило (сынка) и втаскивали за собой к нему в кабинет других крестьян с полными хурджинами снеди и живности. Не помню, чтоб хоть кто-то считал это протекционизмом. Наоборот, старомодность пищевых подношений и забота о сельских жителях, в пику царившему среди медработников тотальному взяточничеству, казались трогательными. Во всяком случае, мне профессор нравился. Я нередко в перерывах его лекций подходил поболтать с ним о том о сём. Это было гораздо интереснее, чем трепаться с юными студентами.
Полгода назад я услышал сплетню от своих информированных однокурсников из высокопоставленных семей: очередного декана снимают за махинации, а на должность прочат нашего профессора Ираклия Александровича. Любитель первоисточников, я подошёл к нему на перемене и спросил:
– Вы согласились стать нашим деканом?
– А как по-вашему, Нейман, следовало бы?
– Несомненно! Должен же у студентов, хоть иногда быть порядочный декан! – ничтоже сумняшеся сказал я.
Профессор покраснел. Я тоже. Как-то не подумав, я брякнул то, что можно было принять за неприкрытую лесть. Льстивостью я никогда не отличался, и Ираклий её не терпел, но на то он и был профессором, чтобы поставить правильный диагноз.
– Вы меня убедили! – кивнул он. – Продолжим лекцию…
Так, пять месяцев назад Ираклий Александрович стал нашим деканом, а
сейчас, перед распределением, я вышел из его кабинета в смешанных чувствах.
С одной стороны, его совет был неоценим. С другой, он требовал от меня неотложных действий, чего я не люблю. Откуда же я мог получить для себя запрос на рабочее место? Всё это было невероятно. Я не был «блатным» и не имел связей с сильными мира сего. Мой папа был бывшим заключённым, и эмигрантом, покинувшем Родину. Приходилось рассчитывать на смекалку.
Смекалка говорила, что искать надо в Москве. Это – научный и учебный центр страны, тесть с тёщей будут нам рады, и я в один момент пропишусь у них, если снова женюсь на своей любимой жене. Оставалась «самая малость» – найти место, куда меня примут в ординатуру, а отличники учёбы могли быть приняты туда сразу же после окончания мединститута. Обычно ординатура требовалось для получения должности заведующего отделением. Она подтверждала, что врач имеет высшую квалификацию в своей специальности. Хотя заведующими назначали вовсе не по этому признаку, но без ординатуры могли и не назначить. Вообще говоря, ни о какой должности заведующего отделением я и не думал, мне нужна была лишь защита от трёхлетней ссылки в Тмутаракань.
Московский НИИ Усовершенствования Хирургов я выбрал потому, что там работал профессор Литовский, автор хорошей книги о сухожильно-мышечной пластике, то есть пересадках мышц, которые меня интересовали. В то время я писал статью о необычных пересадках мышц, основанную на своих случайных исторических находках в старых медицинских журналах.
Оказалось, что в годы революции обновлению подвергалось всё, включая многие хирургические операции. Люди искали новых непроторённых путей, которые могли быть и ошибочными, но человеческая жизнь стоила так мало, вокруг умирало так много людей, было так много тяжелораненых, что попытки помочь им самым непривычным способом вовсе не казалась чем-то криминальным. И, надо сказать, что какие-то необычные операции привели к успеху. Например, одному талантливому хирургу удалось восстановить утраченную функцию конечности, обманув организм: пересадив мышцы на новые места и научив выполнять необычную для них работу.
Это было интересно, и я задумал поделиться своей находкой с профессором. Я купил билет и полетел наводить мосты.
В Москве я рассказал Арону Наумовичу Литовскому о статье, которую писал, а также о своей уже опубликованной статье о современном хирургическом лечении акушерского паралича, показал фотографии операций. Второй раз в жизни, как и при встрече с профессором Руссовским в центре Илизарова, я видел искренний интерес к моим словам и знаниям.
– Если не против, доктор Нейман, я буду звать вас по имени. Мой сын – ваш ровесник. Пойдёмте, Ник, я представлю вас академику Раскину. Он наш корифей и может помнить врача, об удивительных операциях которого вы рассказываете. Поговорим с ним – одна голова хорошо, а две – лучше.
Мы пошли длинными коридорами института в офис академика, в настоящее время просто почётного, а не официального деятеля в стенах этого учреждения, вроде профессора Окропиридзе в Тбилиси. Тем не менее, он имел свой кабинет, где писал труды и продолжал обучать врачей на курсах повышения квалификации.
Мой рассказ о необычных пересадках мышц в начале двадцатых годов погрузил академика в воспоминания. Взгляд его, устремлённый куда-то вдаль или в прошлое, на время застыл.
– Я очень уважал доктора Николаева, – внезапно сказал академик. – Он преподавал мне. Ваш рассказ – это как привет из молодости.
– А что стало с этим хирургом?
– Почувствовал себя плохо, отказался оперировать, а на пути домой погиб. Его машина упала в реку с Большого Каменного моста.
– Не тот ли это профессор Николаев, который отказался оперировать Фрунзе? – спросил Арон Наумович.
– Очень приятно иметь дело с думающей молодёжью, включая тебя, Арон, – пошутил академик. – А какие у вас планы, Нейман? Поступить в ординатуру? К нам? Я – за! Досадно, что у меня уже нет официального голоса в этих вопросах. А неофициальное мнение… – он усмехнулся каким-то идеям, известным одному ему. – Обещаю помозговать на эту тему. Иногда, как, например, в случае ваших журнальных исследований, нестандартные методы дают хорошие результаты. Ещё раз, спасибо вам за память.
Профессор Литовский был доброжелателен и галантен:
– Я дам вам свою рекомендацию для поступления в ординатуру и подам на вас заявку в отдел кадров, но, предварительно, вам надо самому сходить туда и пройти собеседование, – и он проводил меня до галереи в корпус А.
Я перешёл в административное здание и отыскал отдел кадров. Его начальник, пожилой человек и ветеран, судя по рубашке цвета хаки и орденским планкам на пиджаке, внимательно оглядел меня с ног до головы.
Под его взглядом я сознался, что заканчиваю медицинский институт с отличным дипломом и поэтому обращаюсь с просьбой о зачисление в ординатуру НИИУХа. Он взял моё заявление в руки и пробежал его глазами:
– Отличник, статьи, рекомендация профессора Литовского – отлично! Так! Ваша фамилия… Нейман?
– Да, – подтвердил я.
– Национальность?
– Еврей, – громко, словно на пионерской линейке, сказал я.
Отставной военный покраснел.
– А почему вы думаете, что директор института, генерал-лейтенант медицинской службы, захочет зачислить вас в ординатуру?
– Чтобы доложить Министру Здравоохранения, что среди принятых им ординаторов имеется полный интернационал!
Кадровик стал багровым. Он уставился на меня в упор, чтобы понять, что стоит за моей невероятной наглостью, но прожитые годы и жизненный опыт подсказывали ему, что сдержанность и дипломатичность создают гораздо меньше проблем, чем поспешность и грубость.
– Здесь указан ваш адрес? Через неделю мы известим вас о решении в письменной форме. Можете быть свободным.
И я отправился восвояси. Ещё два-три дня в Москве у родственников, день – на возвращение, пару дней акклиматизации, и ответ будет у меня в руках. Пока же, согласно совету декана, соваться в институт на распределение было бы ошибкой. А там – видно будет…
На седьмой день, уже дома, я получил официальный ответ из Москвы. В документе значилось, что выпускник Тбилисского медицинского института Н. Нейман принимается в ординатуру НИИ Усовершенствования Хирургов при условии своевременной подачи всех необходимых для этого документов.
Я заручился медицинской справкой о гриппе и помчался в институт.
– Извините, я болел, и не мог прийти раньше. Вот – справка. А вот официальное письмо, что меня зачисляют в ординатуру в Москве.
Председателю комиссии, чинуше из ректората, было абсолютно всё равно, где я начну работать, главное, чтобы все бумаги были в порядке и соответствовали закону. Он молча принял копии моих документов, и только декан хитро посмотрел на меня и сказал:
– Поздравляю вас Нейман, с государственным распределением текущего года. Лечебный факультет желает вам успехов!
Nick Neim's Stories 