Часть Первая – Там (Восточное Полушарие)
ГЛАВА СЕМЬДЕСЯТ ВТОРАЯ – МОСКОВСКИЙ ЭКСПЕРИМЕНТ: НОВАЯ ЖИЗНЬ И ЕЁ СЕКРЕТЫ. ОВАЦИЯ
1. Новая жизнь и её секреты
Хорошо, что ординатура начиналась с сентября, а не позже. До наступления снежного периода оставалось ещё пару месяцев, срок достаточный, чтобы проложить свои маршруты, наметить ориентиры, разобраться с транспортом, пока снег на полгода ни скрыл от тебя половину вывесок, названий, переходов. В таком большом городе, как Москва, разобраться где что – непросто, а спросить порой не у кого: толпы москвичей, озабоченных добычей продуктов и товаров, бегут, не глядя и не слушая вопросов напуганных сутолокой гостей. Весельчаки, хохмы ради, могут отправить в противоположную сторону, на другой автобус, линию метро или вокзал. Прикол!
Но постепенно учишься ориентироваться, запоминаешь номера автобусов, станции метро, пересадки, расписания. И тогда, вместо непрерывной слежки за надписями, объявлениями, цифрами, буквами ты начинаешь приглядываться к людям, к лицам попутчиков. По утрам и после работы они совсем не привлекательные. Сонные, уставшие, угрюмые.
Осмотрел целый вагон пассажиров электрички – ни одной улыбки, уголки губ у всех – вниз. Куда же я еду? Это – я на работу из одного пригорода, где мы все живём, в другой, где расположены главные корпуса моего нового медицинского мира – Центрального Научно-Исследовательского Института Усовершенствования Хирургов.
Дома у нас своеобразная жизнь. В квартире полковника Малиника, директора столичного военного завода, в трёх маленьких комнатах живут шесть человек. На самом деле, здесь, в основном, спят – это мир отдыха и сна.
Раньше всех, в пять утра, поднимается тесть. Ему ехать на завод, и хоть в шесть его ждёт у подъезда военный ГАЗик с шофёром, ещё целый час добираться. В шесть встаю я и через полчаса выскакиваю из дому. Мне добираться часа полтора: на электричке, метро с пересадкой и пешком. Затем встают тёща и жена. Обе работают неподалёку, но у них помимо работы полно домашних дел. Последними поднимаются дочка и прабабушка Таня. Они весь день проводят дома, пока не приходит Лиля и не ведёт Ану на прогулку. Они идут на речку кормить уточек хлебом. Тейтл уже постарела и с трудом присматривает за правнучкой. Она с удовольствием, по шесть раз в день, перечитывает ей Колобок и Курочку-рябу, от которых у Аны уже оскомина.
Возвращаемся мы домой в обратном порядке. Все приходят уставшие, мечтающие отоспаться, а мне ещё и медицинскую литературу читать нужно. Дома всей семьёй, патриархально, как в Тбилиси, не обедают. Во-первых, все уже отобедали на работе, чем попало. Еда в столовых – невкусная. Но есть же что-то надо. Дома можно поужинать, перекусить, но, а это – во-вторых, на кухне садятся лишь трое (четверо – с трудом). Накрывать на стол в гостиной, где спим мы с женой и Ана – целое дело, это – для выходных. Поэтому едим мы в две смены, в зависимости от того, кому нужно поесть раньше. В будние дни никаких развлечений не бывает, хорошо, если дома удаётся пообщаться. Проклятый телевизор непрерывно агитирует за советскую власть, от него у меня оскомина, хуже, чем у дочки от Курочки-рябы. Похоже, что яйца скоро начнут бить не только в сказке, но и в реальной жизни. Пропагандой пронизано всё. Приличного кино не посмотреть. Но к счастью, телевизор – в спальне у тестя с тёщей, далеко от нас. А нам остаётся лишь смотреть хорошие сны.
В Институте – совсем другой мир. Белый и официальный. Все стараются выглядеть в глазах сотрудников успешными и благоустроенными, хотя, думаю, у многих дома – всё то же самое. Во главе института стоит генерал. Военно-полевая хирургия всегда была важным компонентом советской медицины, но генерал к тому же женат на дочке Подгорного, Председателя Президиума Верховного Совета СССР, правда, уже бывшего и покойного. Её дочка Оля, падчерица генерала и я – двое отличников, принятых сразу же после окончания института. Я не устаю удивляться, как же я попал в это царство партийно-правительственной бюрократии? И однажды я узнаю, как.
Помню, что в самом начале ординатуры, пробегая бодрой рысцой по коридору (так было принято, чтобы показать рвение), молодой врач, тоже наш ординатор, остановил меня, посплетничать:
– Оказалось, что в наших рядах (он имел в виду, в числе новых ординаторов), имеются двое блатных, – сообщил он мне по секрету.
Это было смешно слышать. Я не сомневался, что их гораздо больше, тем не менее я поинтересовался:
– Кто же они?
– Те, кого приняли сразу после института. Это дочка директора и племянник Неймана.
– Дочка директора – это Оля?
– Да, Оленька Подгорная.
– А кто Нейман?
– Один наш врач из молодняка.
Но меня интересовал лишь мнимый дядя. Ясно, что врач не знал ординатора, а только его фамилию. Я же по виду не тянул на молодняк.
– Нет, я не племянником интересуюсь, а дядей. Кто он?
– Ты что не знаешь, кто такой Нейман?
– Не знаю. А кто?
– Это начальник комитета ракетостроения и искусственных спутников.
Вот это да! Так вот почему они меня приняли! Сочли за племянника большого человека. Я вспомнил, как на всякий случай сдержано со мной разговаривал начальник отдела кадров. Он с самого начала подозревал, что Нейман не простой отличник с длинным языком. И, не случайно, за него ходатайствовали профессор Литовский и академик Раскин…
Хотя нет! Раскин сказал, что он уже не имеет официальной позиции, но может обмозговать нестандартный метод. Неужели туманная связь дядя – племянник и есть этот нестандартный подход? Ай, да Раскин! Недаром он был учеником Николаева, разрабатывавшего необычные оперативные методы: «обмануть организм, чтобы восстановить функцию». Учитель не мог бы даже предположить, что его «нестандартная техника» через шестьдесят с лишним лет после катастрофы на Большом Каменном мосту поможет не пациенту, а врачу. И уж никто не смог бы предположить, что этим врачом окажусь я.
2. Овация
Марк Владимирович был гордостью нашей специальности. Я бы сказал красой и гордостью, но боюсь погрешить против истины. Всё же восьмидесятипятилетний юбилей ему справляли ещё до моего появления в стенах славного института усовершенствования хирургов – НИИУХа, как шутили не самые язвительные его слушатели. Обычно здесь можно было услышать лекции лучших врачей страны и встретить самых разных специалистов, время от времени проходящих повышение квалификации. Нас же, молодых ординаторов и аспирантов, работающих в клинике института под боком у светил, называли «яслями», а наиболее саркастичные доктора – НИИ Хирургического Усовершенствования Яслей. Нетрудно догадаться, как же шутили на наш счёт. Но не герой этого рассказа.
Ровесник века, он был одним из представителей старой школы, по крайней мере, в глазах молодёжи. Несомненно, обаяние личности начитается с внешности. Двухметровый, широкоплечий, ничуть не сутулящийся «мужик», (можно ли назвать так восьмидесятисемилетнего еврея) с пальцами пианиста и глазами учёного, поглядывал на вас с лёгкой ироничной улыбкой. Разговаривал он так, как будто ни революции, ни войны никогда не было, и он, как справил свою бармицву в тысяча девятьсот тринадцатом году, так и остался в этом самом благополучном году русской жизни. При этом он принимал участие во всех советских войнах, начиная с боёв на Халхин-Голе. Уже тогда он был главным хирургом Дальневосточной армии, а в Отечественную заведовал Травматологической службой фронта. Несмотря на боевой стаж, а может быть, именно благодаря ему, он был автором несметного числа трудов и воспитателем легиона выдающихся врачей. Держался профессор и академик всегда приветливо и крайне уважительно, помня отчество каждой санитарки, и не позволял себе обращаться по имени даже к молодым студенткам.
Оленька Подгорная – миловидная девушка, принятая в ординатуру сразу же после окончания мединститута и, как поговаривали, благодаря семейным связям, всегда удивлялась:
– Ну, почему Раскин – единственный, кто не зовёт меня Оленькой? Не хочет?
– Кто тебя может не хотеть? – посмеивался наш парторг, Тимофей Степанович, кандидат наук и восходящая звезда института, но в мужских разговорах во время ночных дежурств откровенно признавал, – это Оленька может не хотеть нас, вместе с нашими диссертациями и парт-ячейками.
После дежурства на утренней конференции молодёжь обычно подвергалась суровой критике из зала. Это был, так сказать, дидактический приём: многочисленные авторы знаменитых учебников и монографий, присутствующие живьём, демонстрировали слушателям первую часть поговорки «тяжело в учении». В серьёзных ситуациях за дежурного вступался ответственный дежурный и объяснял уважаемой аудитории, что и как было «на самом деле». Таким образом, любую ошибку, даже медицинскую, в принципе, можно было списать на неумение новичка связно излагать суть дела. Но, увы, не всегда …
Когда дежурившая ночью Оленька Подгорная персональной лазерной указкой, привезённой родителями «оттуда», показала на рентгеновских снимках тонкую горизонтальную линию перелома надколенника, ничто ещё не предвещало проблем. Снимки были сделаны… позапрошлой ночью. Оказывается, тогда пациента со свежим переломом амбулаторно прооперировали: наложили несколько прочных швов, заднюю лонгету, не позволяющую ноге сгибаться в колене, и отпустили домой.
Дома пациент ногу согнул. Швы прорезались, и его снова доставили к нам. На свежем снимке осколки отстояли друг от друга гораздо дальше, чем на первом. Но наша медицина была самой передовой в мире и пощады не знала. Под руководством Тимофея Степановича доктор Подгорная провела операцию, туго зафиксировав отломки проволокой, и примотала к ноге новую лонгету. Директор института, генерал-лейтенант медицинской службы, муж Оленькиной мамы, сидя на сцене в президиуме, задумчиво кивал красиво посаженной головой седеющего ловеласа. Главврач – академик Кузякин, онколог, что-то чертил карандашом в блокноте. Зам директора по науке тихо переговаривался с парторгом. Всё выглядело совершенно благополучно, если бы не высоко поднятая рука Раскина. Он просил слова.
– Это очень хороший случай, – с едва заметным протяжным акцентом сказал Марк Владимирович, вставая и направляясь к кафедре докладчика и микрофону, – как раз для повышения квалификации наших молодых врачей.
Академик Кузякин вздёрнул брови, недоумевая, что может быть хорошего в переломе надколенника. Тимофей Степанович вскинул голову, он был весь внимание. Оленька захлопала нашанеленными ресницами и поправила без того идеально выглаженный халат.
Раскин продолжал:
– Здесь есть много ошибок, чтобы обсудить и понять, как надо и как не надо делать. Почему, ви думаете, прорезались швы после операции?
– Потому что пациент нарушил предписания, – с комсомольской смелостью отрапортовала Оля.
– Дуракам закон не писан! – поддержал из президиума Тимофей, демонстрируя народность и партийность одновременно.
– Так ми будем защищаться в суде, а я спрашиваю коллег о медицинской причине прорезывания, – ответил старый врач и, не дожидаясь новых гипотез, продолжил, – Потому что отломки были сшиты с натяжением, при полностью разогнутом колене. Природа протестует! Малейший сгиб, и ткани не видерживают нагрузки. Как ви думаете, что же теперь произойдёт с новыми ещё более крепкими швами?
– Метастазируют, – хихикнул Кузякин на ухо генералу.
– Прорежутся опять? – в ужасе предположила Оленька.
– При попытках согнуть колено, несомненно, прорежутся. А если щадить швы, то сустав перестанет работать. Вот почему правильно сшивать осколки при слегка согнутом колене и начинать физиотерапию сразу, через несколько дней после операции.
В президиуме возникло волнообразное движение голов, которые то сходились, то расходились, слышался шёпот, а потом разрумянившийся парторг встал и объявил:
– Мы, товарищи, тут посоветовались и решили признать действия дежурной бригады в создавшихся условиях удовлетворительными.
Раскин, который уже шагал к своему месту в зале, резко затормозил и вернулся к микрофону:
– Поймите меня, – сказал он, – ми здесь все коллеги. Много молодых. Они должны научиться помогать больным! Поэтому я не обсуждаю, признавать или нет действия удовлетворительными, а объясняю, как надо лечить правильно!
В зале постепенно нарастал гул голосов. Директор придвинул к себе микрофон, стоящий на столе президиума:
– Я не ошибусь, если от имени всего нашего большого и дружного коллектива выражу искреннюю признательность патриарху травматологии и военно-полевой хирургии академику Раскину за его постоянный вклад в обучение молодых кадров. Оставаясь, в целом, несомненными поклонниками его научного и преподавательского таланта, мы не можем отрицать достижений врачей молодого поколения, ищущих своих путей в созидательном творческом процессе современности…
Марк Владимирович, поджав губы, молча кивал в такт словам красивого генерала, а потом, как будто о чём-то вспомнив, начал аплодировать. И вся аудитория с воодушевлением и удовольствием поддержала эту незапланированную акцию. Вначале нестройные, аплодисменты окрепли и обрели ритм. Раскин, склонив голову, медленно двинулся к выходу, а несмолкающая овация провожала его за стенами актового зала…
Nick Neim's Stories 