Часть Первая – Там (Восточное Полушарие)
ГЛАВА СЕМЬДЕСЯТ ПЯТАЯ – МОСКОВСКИЙ ЭКСПЕРИМЕНТ: В ЦЕНТРАЛЬНОЙ БОЛЬНИЦЕ
Первый год в Москве прошёл хаотично, несколько раз менялись ротации, то есть клиники, приходилось приспосабливаться к новым местам и коллективам. Иногда это было легко, ты вливался в струю и пару месяцев работал с полной отдачей, изучая операции и ассистируя. Иногда, ты никому не был нужен в клинике, и руководство предпочитало формально провести занятия и отправить таких как я любопытных ординаторов по домам. Во всех случаях, когда ты уже за два месяца приспосабливался к новому месту и его обычаям, знал удобные линии сообщения со своими местами и, что немаловажно, где поесть, «звенел звонок окончания», и ты переходил в новую клинику на новую ротацию. Но второй год делали в одной клинике.
Я думал, что осяду в клинике НИИУХа при Центральной больнице у профессора Арона Наумовача Литовского. Двухмесячная ротация в ней только укрепила моё решение. Меня здесь устраивало всё. Географическое расположение – недаром больница называлась Центральной. Ехать туда из нашей Гречихи на поездах и подземках было удобнее, чем в НИИУХ – просто с окраины в центр, а не с окраины – в центр, а потом на другую окраину. Город вокруг. Наконец-то ты жил в Москве, столице с красивыми зданиями и парками, а не в каких-то бетонных коробках для временного поддержания жизни. Руководитель и тематика исследований меня интересовали – это самое важное, но не последним оказался коллектив клиники. И я о нём сейчас вспомню – это стоит того.
Вся клиника состояла из трёх отделений (два травматологических и ортопедического, относящихся непосредственно к Центральной больнице) и научно-методического центра (профессора, двух старших научных сотрудников, двух младших научных сотрудников и меня – ординатора), которые получали зарплату не в штате Центральной больницы, а в штате НИИУХа. Как всегда, двойное подчинение создавало новые возможности: можно было получать свою зарплату в НИИУХе, а в Центральную больницу наняться врачом-дежурантом и получать деньги за дежурства. Все мы, счастливчики, так и делали, кроме профессора…
Но, главное, люди. Мне они здесь нравились больше. Были более открытыми и приветливыми, чем в институте, перенаселённом знаменитостями и закулисными интригами. Хотя моё не московское и не пролетарское прошлое играло определённую роль. Они шестым чувством понимали, что я не завидую, не интригую, помогаю от души и в ответ, открывались мне своими хорошими свойствами. Сколько раз я слышал от сотрудников: «Как ты Тоню перносишь? Она же деревня, куркуль, врач второго сорта, из медсестёр!» Антонина Ивановна, действительно, до мединститута училась в медицинском техникуме и кругозором не блистала, но была очень ответственным и добросовестным врачом.
– Ник, ты здесь, как свежий воздух, – говорила она. – Ты не представляешь, как много зависти в наших врачах. Возьми ключ от моего стола, в нём шоколад и личные заточенные инструменты. Понадобится на дежурстве – бери сколько хочешь!
Она скромно жила с мужем и дочкой, ездила на подмосковную дачу, выращивать овощи и фркуты, и, в покупке маленкой машины «Запорожец», призналась на работе лишь мне. Я от всего сердца поздравил её.
Главным конкурентом Антонины была Елена Семёновна, увядающая красавица, подававшая надежды в клинике профессора Чаклина лет двадцать назад. Конечно, жизнь спутала и ей все карты, и она, горько разочарованная, предпочитала чёрный юмор. На почве юмора мы с ней подружились.
– Как ты общаешься с Антониной? – удивлялась она. – Ты всем интересуешься, читаешь, ездишь, стремишься, а у Тони кругозор – вот (она показывала дырку между большим и указательным пальцами), меньше влагалища! И куркуль она – за картофелину удавится!
В ответ Антонина говорила, криво усмехаясь:
“Елена готова одать себя всю за одну картофелину, но, увы, все предпочитают свежий картофель!”
Между мужиками конкуренция была острее, но дипломатичнее. Было принято на конференциях (это институтский стиль) обгадить противника, как только можно, чтобы все убедились, какое он ничтожество. Разумеется, поскольку ничтожеств в помине не было, склоки сводились к мелочам. Как правило, ошибались все, и только профессор и его помощник Субботин (очень таланливый врач и редактор трудов клиники) подводили итог споров.
– Обрати внимание, – говорил мне профессор, – большинство ошибок основано на плохом знании анатомии и стереометрии. Ты, Ник, возможно мой последний ученик, и с геометрией у тебя всё в порядке. Осталось досконально выучить руку и ногу! Неужели это трудно?
Профессор иногда устраивал разнос всем подряд, независимо от ранга и возраста, кто не мог назвать мельчайшего сосуда или нерва. Помню, как возмущался его земляк, Аркадий Ильич:
– Памятью кичится он горазд! А топтать достоинство старого врача, земляка и еврея, это хорошо? Повоевал бы он с моё, пришёл в себя после контузии, а потом зубрил после работы нервики и сосудики!
Зав отделения травмы, Фридланд, приглашал меня к себе в кабинет на чашку кофе и говорил:
– Аркадий Ильич ни черта не помнит, все это знают, но он опытный врач, и я бы его публично хаять не посмел. А ты?
– Я бы вообще никого хаять не стал. Здесь немало хороших врачей!
Фридланд скорчился, как будто сахар из его кофе улетучился:
– Ты словно не из Союза. Может ты верующий?
– Да нет, Борис Моисеевич, я – не советский, грузинский. У нас людей уважают за их достоинства и деловые свойства.
– А за богатство?
– И за богатство тоже уважают.
– И богатым быть не стыдно?
– Нет. Почётно! Конечно, надо уметь ладить со всеми…
– И если ты узнаешь, что я богат…
– Я с таким же удовольствием буду пить с вами кофе, как и до того.
– Так знай! Я очень богат!
– Я рад за вас и вашу семью. Представляю, как вам нелегко живётся в Московских условиях скрытности и зависти.
– Нет! Не представляешь! Ты единственный в клинике, с которым можно откровенно говорить.
– Может есть и другие? Попробуйте.
– Избавь меня бог от подобной попытки!
Мы нередко беседовали с Борисом Моисеевичем на подобные темы. Помимо желания рассказать о своём нажитым не воровством, а лечением пациентов состоянии, он прощупывал пути покупки иномарки. В конце концов он купил Альфа-Ромео, но побоялся признаться на работе, что это его машина, якобы у друга одолжил кататься. Хвастал он по-прежнему лишь передо мной.
Заведующий другим отделением, ортопедическим, Константин Львович Мисюк, был интеллигентным человеком, переходившим на солдатский мат, в конце рабочего дня, после того, как женщины расходились по домам. К нему в кабинет я тоже иногда загдялывал на огонёк.
– Что-то…? – вскидывал он на меня настороженный взгляд.
– Нет-нет, всё спокойно. Заглянул на чашечку кофе.
– А кто тебя на кофе приглашал?
– Ваша жена, Наталья Петровна.
– Вот пусть она тебя и поит кофе в моё отсутствие.
– Вы хотите, чтобы в отделении говорили, что в ваше отсутствие Наталья Петровна принимает в вашем кабинете грузинского ординатора?
– Не принимает, а угощает кофе.
– То есть они ещё и в замочную скважину подглядывать должны?!
– Вот репей! Ладно, сделаю тебе чашку кофе. На всех не напастись!
– Так проблема в этом?
– А в чём же ещё?
– Я думал вам жалко, а у вас просто кофе заканчивается. Я вам принесу завтра банку бразильского растворимого. Пойдёт?
– Конечно пойдёт, но завтра ты забудешь или сделаешь вид, что забыл.
– Нет, – смеялся я. – Конечно не забуду! Я же из Грузии. Там для друзей кофе не жалеют!
Мисюк, несмотря на свою скаредность, был славным дядькой и любителем небылиц. Рассказывал он их пачками.
Однажды стояли мы, несколько врачей, и ржали над его небылицами, как вдруг, открывается дверь, и оборванная бабушка обрашается к Константину Львовичу:
– Сынок, а ты не ушнюк?
Нас всех колесом от смеха согнуло, но чтобы понять ситуацию надо знать популярный анекдот.
(В больнице бабушка – врачу):
– Сынок, а ты не ушнюк?
– Нет, бабуля.
– А, может, глазнюк?
– Нет, бабуля, не глазнюк.
– А кто же ты будешь?
– На вашем языке я – пиздюк, а вообще-то, – гинеколог.
Теперь ясно, что нас так рассмешило. Всех прямо подмывало назвать балагура, как в анекдоте, но благоразумие пересилило и мы заорали:
– Нет, бабуля, он просто Мисюк.
– А? Писюк? – сказала бабка. – С этим у меня пока порядок. Слышу я плохо. Мне ушнюк нужен!
Заведующего вторым Травматологическим отделением я не помню. Он часто болел и вскоре его сменил относительно молодой врач, спортсмен, альпинист, аскет. Если бы было уместным, я бы назвал его кибуцником, но со временем – это стало реальностью! Он уехал в Израиль и оперировал во время войны нескольких пациентов в полевых (“нечеловеческих”) условиях, как и положенно скромному, ничем не примечательному сверхчеловеку.
Очень приятной личностью мне казался доктор Субботин. Был он потрясающе начитан и по уровню своих знаний занимал весьма низкую позицию, будучи лишь кандидатом, а не доктором наук. Вечно ему не хватало времени , чтобы написать и защитить чёртову докторскую диссертауию. Увы, виной всему оказалось обычная русская слабость к алкоголю. Со временем, когда профессор ушёл на пенсию, его заместителю не хватило званий и титулов, чтобы удержать центр в своих руках, и руководство уплыло в мединститут.
С Субботином у меня связаны интересные воспоминания о совместных операциях на кистях и стопах. Я хорошо научился работать с ними и предпочитал аккуратную, точную и даже красивую работу вколачиванию эндопротезов в кость. Тогда не все протезы ставились на цемент, и операция порой напоминала работу мясника. А белоснежные обескровленные ткани кисти выглядели просто картинкой, по сравнению с лужами крови на простынях и ошметками мышц на очках хирургов.
Так вот, однажды, я спросил у Субботина, не сдаёт ли кто квартиру? Мама, замучавшись артритом, решила навестить меня в столичной клинике и подлечиться. Субботин страшно удивился, мол, откуда я знал, что его друзья как раз вчера уехали на Кубу на шесть месяцев, и их квартира готова принять постояльцев.
Мы быстро договорились. Мама некоторое время пожила в центре Москвы, пока я через городской отдел здравоохранения не «пробил» ей разрешение на лечение в столице. Надо сказать, проблем с этим не возникло.
Арон Наумович осмотрел мамины суставы и подтвердил, что правую стопу можно оперировать при желании пациента, остальное – простой артрит, который навсегда останется с пациентом. Мама на операцию не решилась и провела десять дней в клинике, получая физиотерапевтическое лечение. Так это делалось в СССР! За это время мама подружилась с одной молодой женщиной, Ниной, которая, в отличие от мамы, оперировала себе обе стопы.
Я в то время увлеклся техникой безболезненных операций. Я прочитал, что знаменитый хирург Вишневский оперировал на сердце под местной анестезией, и решил, что в таком случае ни один мой пациент не пожалуется на боль во время операции. Для этого необходимо было лишь точно соблюдать технику местной анестезии, гдавное не продвигать иглу перед анестетиком, а наоборот – лекарство – перед иглой.
Так вот, оперирую я Нину, ассистирует мне Мисюк, всё идёт хорошо и вдруг, шприц взрывется у меня в руках. Я даже боли не почувствовал, но моя кровь брызнула прямо на стол, а Нинина – с перчаток попала в мою рану.
Мисюк хотел было вызвать замену, но я отказался. Мы же в операционной! Новокаин! Швы! Новые перчатки и – продолжили!
После операции, которая в остальном прошла хорошо, я решил пошутить и спросил у Нины:
– Я совершенно здоров, моя кровь в вашей ране – безопасна, а вы можете сказать то же самое?
Нина чуток помолчала. Мне это не понравилось.
– Наверное, могу, – сказала она задумчиво.
У меня всё внутри похолодело.
– Что значит “наверное”? Есть необычные контакты?
Она молча кивнула: “Приличный чёрный человек”.
До сих пор радуюсь, что её оценка оказалась верной!
Чтобы укрепить дух пациентов перед операцией, я предлагал им держать пари: подтвердят, что больно не было – с них маленькая шоколадка, скажут, что было больно – с меня сто рублей! И как ни опасно казалось соблазнить кого-нибудь сотней, ни один пациент даже не пошутил. Все радостно угощали меня шоколадом. И как знать, к чему бы привела меня отдельная квартира в центре Москвы, приятные молодые женщины вокруг и обилие шоколада, но внезапно я обнаружил, что пользуюсь квартирой не один. Было это так.
Я допоздна оперировал и остался ночевать в Московской квартире. Оттуда до работы было минут десять на троллейбусе. Ночью я проснулся от звука чего-то движущегося, как будто тоненькая цепочка начала скатываться с края стола на пол. Я включил свет и обнаружил ручеёк черненьких насекомых, поднимающихся по стене на потолок, затем пересекабщий его до цели – теплой кровати, на которую они пикировали как смелые десантники. Тело их взволнованного противника горело и чесалось. Оставшиеся полночи я купался, брызгал, чем мог на врагов и, заявился на работу едва забрезжило.
– Ты чего это, ни свет, ни заря? – поинтересовался Субботин.
– Выселили! – хмуро сказал я. – Неучтённые квартиранты, – и рассказал ему ночную историю.
– Да, ладно, не делай из мухи слона. Клопы везде есть. Побрызгаешь – сдохнут.
– Я-то не делаю, но у соседей новорожденный, и они вызвали санэпидемстанцию.
Со станции, действительно, пришли, надорвали обои и… велели делать ремонт. Разумеется ни я, ни Субботин ремонта в чужой увартире делать не стали. Так наше соглашение приказало долго жить. А жаль, квартира была прекрасно расположена.
Во время второго года ординатуры случилось немало интересных событий. Одно из них – в Москву, в ординатуру по реанимации поступила моя бакинская кузина Валя. Это было здорово! И неожиданно.
Дверь в нашей подмосковной квартире распахнулась; на пороге сияло радостное лицо Вали.
– Сама не пойму, как я вас нашла! – сказала она с оптимизмом. – Это не город, а какое-то домино разбросанное.
Мой тесть, хлебосольный хозяин, уже хлопотал накрывая стол и внося стулья. Моя любопытная дочка познакомилась со своей падкой на приключения тётушкой. Куда Валя её потом ни таскала: на птичьи и блошинные рынки покупать собак (нет!) черепах (нет!) но ципляток же можно…
Два жёлтеньких пушистых комочка поселились в коробке под кухонным столом, но уже через две недели они превратились в белых курочек, загадивших всё вокруг и вызвавших тяжкую аллергию у Аны. Пришлось ходить по округе, пристраивать циплят «добрым людям». О том, чтобы сварить из них суп, и речи не было.
У Вали в Москве были друзья с соревнований по плаванью Эля и Алим. Как рассказывала Валя, любовь у них началась с тех соревнований, и что они и сейчас страстно любят друг друга. У меня сразу же сложилось совершенно другое мнение про сейчас. Однажды, как только мы вошли, Эля, успела шепнуть: «Полбутылки коньяка вы и я вчера выпили». Вслед за ней появился Алим.
– Привет, – сказал я. Какой у вас вкусный коньяк! Не удержались и заскочили на второй день прикончить.
Эля с благодарностью взглянула на меня. Её взгляд выражал многое. Валя никак не могла понять, какие глубокие выводы я делаю из початой бутылки коньяка. Но, боюсь, я оказался прав. Эля вляпалась в историю.
Вместе с подругой она поехала на конференцию в Ригу по лечению рака. Через пару дней к ним в кафе за столик подсели двое «фартовых» ребят и вежливо сообщили, что на этой территории московские шлюхи могут работать, только заплатив им пошлину.
– Как вы смеете?! – возмутились девицы. – Вот наши удостоверния конфернции! Мы научные сотрудники, вы нас с кем-то перепутали.
– Положем, удостоверения у нас тоже есть, – сказали сутенёры. – Но ошибка могла произойти. Вот возьмите диск, на нём всё записано. Если там вас нет – простите за ошибку, если вы там – завтра с вас по 1000 рублей, или диск получат у вас дома, на работе и в милиции.
«Нам еле удалось унять этих подлых шантажистов!» – так кончился рассказ Эли. Но, боюсь, конференция обошлась ей дорого. Она тяжело заболела и лечилась от плохо понятного заболевания лёгких и, крайне исхудав, скончалась через пару лет. Печальная история…
Но печаль – это частый лейтмотив историй из области медицины. Некоторые из них кажутся мне интересными. Вот какая история произошла на моём первом дежурстве в Центральной больнице.
Была довольно спокойная обстановка. Я сидел в ординаторской и потихоньку заполнял истории болезней. Вдруг в комнату вошла дежурная медсестра Клава, симпатичная девушка, и игриво поинтересовалась:
– Помощь не нужна?
– Что ты, милая, нет, конечно.
– Ну, как знаете, пока всё спокойно, – и она ушла, пожав плечами.
Спокойствие вскоре закончилось. Пациенты жаловались на боль, просили лекарств. Одной пациентке, с вытяжением переломанного бедра, ничего не помогало. И я бабахнул из пушки: взял морфий и ввёл ей внутривенно, благо ей повышенное давление позволяло. Женщина успокоилась, уснула и ночью больше не доставляла бесспокойств, мирно спала (пульс, давление, всё было в норме).
Наутро собираемся на коцференцию. Фридланд, как обычно, шутит:
– Бабушка Петрова (или дедушка Иванов) ещё не начали дерьмо есть? (То есть, не начался ли у них посттравматический психоз?)
– Нет, не начали.
– Это ничего, – обещает он. – Начнут.
Я докладываю на конференции, как прошла ночь, и всё в деталях рассказываю. Вижу народ затаился и попримолк. Понимаю, что сейчас начнётся обстрел.
– Так, – говорит Арон Наумович. – Ты вытяжение видел?
– Да, конечно.
– Не попробовал вес прибавить?
– Нет. А… понимаю, с этого надо было начать.
– Разумеется! Сильная боль – значит осколки сместились и давят на нерв, их надо раздвинуть большой тягой. Обычно это сразу же помогает, без лекарств. А за смелость ругать не хочется.
– Помнится, вы мне за подобное шею намылили! – сказал Саша, исполняющий обязанности зав. второй травмы.
– Знаешь в чём разница? Ник давление измерил и потом морфин ввёл, а ты сразу вкатил.
– А если бы она колапснулась?
– А вы кончайте эту практику – новичков без инструктажа на дежурства посылать. Он один, на три этажа.
– С ним боевая помощница дежурила, Клавдия, – гоготнул молодой врач Мишка. – Помощь не предлагала?
И я опять, искренне, сознался:
– Предлагала, но, что она может, истории заполнять?!
Мой ответ потонул в гомерическом хохоте всех врачей. Я тогда ещё не знал, чем медсёстры помогают врачам на дежурствах.
Аудитория, “в целом”, одобрила мои действия на первом дежурстве.
Вообще говоря, травматология и орторедия – это разные области. Первая – неотложная быстрая и главное – помощь. Вторая, наоборот – неспешное, плановое лечение для достижения оптимального результата. Вот, примеры.
Прихожу я дежурить в Центральную больницу после утреннего сбора в НИИУХе и узнаю, что мне на ночь оставят тяжёлую пациентку в травме, которая выпала из автобуса и повредила колено. Однако перелом ей зафиксировали, шину наложили, лекарства назначили, и единственная задача дежурного была следить за общим состоянием пациентки.
– Можешь ей даже ногу не теребить и пульс не щупать при таком страшном отёке, – говорят мне Наталья Петровна – лечащий врач и Фридланд – зав первой травмы.
Наутро, в субботу меня сменяет наш молодой врач, Алин, готовящий защиту диссертации. Показываю женщину, рассказываю всю историю, но он не согласен со спокойной оценкой «стариков».
– Хорошо, если это просто отёк, а если нет? Нет кровообращения? Надо вызвать сосудистых хирургов!
Я согласен. Не гадать, а знать точно! Он связывается с сосудистыми хирургами. Обещают прийти до полудня. Я уезжаю домой, досадуя, что не поднял тревоги раньше, полагаясь на советы опытных врачей.
В понедельник мы все узнаем, что сосудистые хирурги обнаружили разорванную подколенную артерию, гематому и гангрену ноги лишь к вечеру субботы. Сейчас, после ампутации ноги, женцина находилась в реанимации и боролась за жизнь. Ещё через несколько дней она скончалась…
Гораздо более оптимистичная история произошла с девочкой Когушевой. Она приехала с Северного Кавказа лечить паралич правой руки. Точнее говоря, у неё не работал большой палец на правой руке, не пртивостоял остальным, что делало руку нефункциональной, а девочка хотела стать врачом. Попала она ко мне в палату, а лечащим врачом был наш шеф. Его рабочий диагноз был акушерский паралич, и он собирался пересадить ей мышцы с внутренней сторны руки на тыльную. Казалось бы – никаких проблем, но я сталкивался с акушерским параличем и, обычно, случаи затрагивали значительно большее число нервов и мышц. И я начал распрашивать девочку и её московскую тетю, а потом и маме домой позвонил. Выяснилось, что она родилась нормальным ребёнкам, никакого повреждения нервов в родах не было, а вот в возрасте около года упала со стола и сломала ручку. Так у меня сложидось впечатление, что мы имеем дело с травматитеским повреждением изолированного нерва. Это надо было доказать, исследуя её мышы. В НИИУХе такого оборудования из капиталистических стран было навалом, и я повёз девочу на тесты. Тесты подтвердили мою гипотезу и показали, что на тыльной стороне руки есть здоровые мышцы, которые можно пересадить на большой палец и переучить их. Косметически это было гораздо лучше и незаметнее, что важно для женщины. Ну, а в случае неудачи, всегда оставались здоровые неиспользованные мышцы внутренней стороны руки.
Во время презентации случая я сказал, что хочу поделиться с аудиторией своими размышлениями. Я разделил доску пополам, озаглавил половины акушерский паралич и траматический и собрал значительно больше доводов в пользу травмы.
– Ну, и что? – удивился Фридланд. – Пока не ест, но будет!
– Разница в том, что акушерский паралич, вызванный травмой плечевого сплетения поражает группу нервов и мышц и найти здововые мышцы для пересадки – нелегко.
– Похоже, что доктор Нейман прав, и нам надо бы заказать миографию, – задумчиво произнёс Арон Наумовмч.
– Так я и сделал, – продолжил я свой рассказ и вывесил на доску красочные графики зарубежных принтеров.
– Вот, собака! – похвалил меня шеф.
– Растёт! – заметил Саша из второй травмы.
– С меня кофе! – хмыкнул Мисюк.
– А что с него? – хитро улыбнулся Субботин.
– Какой ваш план? – поставил вопрос ребром шеф.
Я доложил простую операцию, подчеркнув эстетичность и запасной вариант на случай неудачи.
– А вы где-нибудь о такой операции читали? – спросил профессор.
Ну, читал я и не такое, но требовался политически правильный ответ, поэтому я, скромно потупившись, ответил:
– В «Hand Surgery».
– Думаю, что оперировать этот случай должен лично доктор Нейман, – сказал Арон Наумович. – Я, разумеется, буду ему ассистировать.
Так всё и произошло. Кровь, конечно, мне босс на операции попил, цепляясь к чему только можно, но через погода я увидал Когушеву, крепко выставляющую большой палец: «Вот так у нас дела!»
Со временем я стал брать всё больше дежурств в больнице. Это был единственный способ тренировать себя в разных ситуациях. Кроме того, многие врачи уже доверяли мне и легко отдавали свои плановые дежурства вместе с наличными. Мисюк вечно торговался и пытался заплатить часть денег. Он говорил:
– Твоё же дежурство стоит дешевле моего, почему ты меня грабишь?
– Странная логика! Разве я хочу дежурить? Разве это мой день? Вы меня уговариваете, соблазняете дежурить вместо вас, но платить не хотите? Подумайте и приготовьте наличные, Константин Львович, пока я не уехал домой.
Наш торг услышал Фридланд:
– Константин Львович, сознайся, ты же Калман Лейбович, судя по твоей торговле с парнем. И кстати, бразильский кофе тебе Христос из Рио-де-Жанейро послал?
По рекомендации доктора Субботина меня стали допускать дежурить в отдельном корпусе, куда госпитализировались сотрудники посольств. Здесь кормили не по-больничному, вкусно, стояли автоматы с напитками и пакетиками, и сами пациенты дарили интересные сувениры врачам.
Как-то раз Субботин позвал меня оперировать одну чёрную принцессу. Это был мой первый не белый пациент. Девушка лежала на столе обнажённая и уже спала, и я немедленно осмотрел такое непривычное чёрное, но совершенно обычное человеческое тело и даже понюхал его.
– Что вы делаете, доктор Нейман?! – оторопела операционная сестра.
– Сравниваю чёрных и белых! Никакой разницы, кроме цвета кожи. Рассисты, всё врут, что чёрные плохо пахнут.
– Так она ж принцесса!
– Я её паспорта не видал, а анатомия – на лицо. Никаких различий!
Как-то раз к нам поступила американская бабушка Смит с переломом шейки бедра. В числе туристов, привлечённых Горбачёвской перестройкой, она высадилась на Красной площади, а там – булыжники! Бабушка, в отличие от чёрной принцессы никаким дипломатическим статусом не обладала, поэтому оказалась в первой травме в палате с бабушкой Ивановой, которая уже пару раз начинала есть дерьмо, но обратимо.
– Ничего, – говорил терпеливый Борис Моиссеевич, – не за горой!
В разгар моего дежурства, появилась молодая блондинка в джинсах и куртке и назвалась Андрейей – вице-консулом американского посольства. По-русски она гнала такую пургу, что мы быстро скатились к английскому плюс всё что можно, например, рисунки. Я галантно проводил блондинку в палату, где она убедилась, что бабушка Смит устроена вполне прилично, и обещала ей связаться с семьёй и обсудить варианты лечения и транспортировки домой.
Видимо, всё это она честно сделала. Но бабушка Иванова оказалась проворнее. Рано утром, когда ночная нянечка уже закончила уборку первой травмы, она сорвала с себя рубаху с цветными надписями «Минздрав СССР предупреждает» и, перемазав себя с ног до головы дерьмом, начала завывать, во всю ивановскую. Бабушка Смит стонала в ужасе:
– Help me, for God’s sake! (Помогите, бога ради!)
Дуэтом у них неплохо получалось, но вонь стояла ужасная.
Утром пришёл Фридланд и тут же поинтересовался:
– Бабушка Иванова начала дерьмо есть?
– Начала.
– А кто воет?
– Она и бабушка Смит.
– Это верно: с волками жить – по волчьи выть!
Но пришёл профессор и, конечно, навёл порядок – перевёл бабушку Смит в ортопедию, где уход был лучше. Тем не менее, бабушка решила оперироваться у себя дома, и вице-консул Андрейя предложила мне проводить её в Америку, сказала, что въездная виза будет готова хоть сегодня. Но я совершенно не был уверен, что выездная виза будет готова столь же быстро, поэтому я вежливо отказался, объяснив, что не могу оставить своих пациентов без присмотра.
А, думаете, мог бы?
Nick Neim's Stories 