Часть Первая – Там (Восточное Полушарие)
ГЛАВА СЕМЬДЕСЯТ ВОСЬМАЯ – ПОСЛЕДНИЙ ГОД ДОМА: ЖИЗНЬ ПЕРЕД ОТЪЕЗДОМ
Самым удивительным оказалось изменение в правилах эмиграции. Раньше люди выезжали, буквально вырывались, куда попало (в Вену, Рим) а потом уже направлялись куда хотели, если могли. Истории о годовых очередях на выезд из Рима мне очень не нравились: люди не работали, занимались торговлей и спекуляцией, а мне бы хотелось всего этого избежать. И как будто навстречу моим желаниям открылся прямой выезд к близким родственникам в Америку. Это как раз касалось меня, ведь папа уже жил в Нью-Йорке.
Прежде всего, вся семья начала заниматься английским. Ана ходила к нашей соседке, учительнице английского, сестре дяди Ходаша, помните, той самой, которая стала причиной охлаждения ко мне Ходашей, а главное, Аси. Её дочка, тоже ходила на занятия английского к своей двоюродной бабушке, и они с Аной подружились. Ася заходила к нам на чай, обсуждала с Лилей проблемы эмиграции, пока детки занимались языком, словом, дружба наша возобновилась.
А мы с Лилей ходили на английский к одному талантливому молодому учителю, который привёз из Штатов учебники нового типа и успешно преподавал. Эти уроки были особенно важны для Лили, так как она никогда в жизни не учила английского, а знала немного франзузский.
Я спрсил учителя, где он так здорово научился английскому?
– Это просто память, – сказал он. – Я прочёл на английском всего одну книгу, но запомнил в ней каждое слово и каждый оборот речи.
Возможно, так оно и было, но позже я сам решил потренироваться, занимаясь английским с учениками. Желающих вокруг было навалом, время такое настало. И я прогонял с новичками первый том или два учебника из Америки, того самого, по которому занимался два – три месяца назад.
Другое поле деятельности были – документы. Папа прислал запрос, и, мы подали заявление на выезд в США в минестерство иностранных дел, а также в посольство США. Об этом стало известно в городе, и десятки людей потянулись ко мне за информацией: как заполнять анкеты, как получить вызов из Америки и даже… как найти близких роственников там?
Я не мог отказать людям в помощи, и целыми днями просиживал во главе стола, за котором с десяток людей расспрашивали меня и даже конспектировали мои ответы. Иногда случались и курьёзы:
– А как надо заполнять анкету в посольство США, печатными буквами или прописными?
Я по опыту уже знал, что отвечать: «Дело хозяйское, как вам заблогорассудится!» – нельзя. Люди не верят, думают, что ты не желаешь раскрывать важные для подачи сведения и просто изводят тебя новыми вопросами. Гораздо проще было сказать что-то одно, конкретное, например:
– Печатными!
Обычно это успокаивало «народ», и процесс шёл дальше. Но не всегда.
– Скажите пожалуйста, – говорил особо проницательный посетитель, – а первые буквы в предложениях выделять более крупным размером или нет?
Кроме текущих дел: занятий с пингвинами, занятий английским и документами, мы ездили по выходным за город на ярмарки, где люди покупали и продавали разные вещи, в основном одежду. Но даже новые чемоданы надо было где-то достать, не в магазинах же, где их не было!
Неожиданно, в Тбилиси приехал Саша. Он уже десять лет жил в Америке, добился больших успехов, открыл свою компанию и внедрял передовые методы рассчёта электронных схем. А так как комптютеры и электронная промышленность там была развита значительно больше, чем в СССР, фирма Саши процветала. А на родине процветало настроение перестройки, то есть либо отъезда, либо бизнеса, и Сашу день и ночь осаждали посетители с «деловыми предложениями».
– Смотри, – показал он мне свой номер в Интуристе.
На полу стояли бутылки с коньяками всех марок Грузии и Армении. Штук триста. Пройти по комнате было трудно.
– Каждый приносит мне сувенир, – сказал Саша, – и предлагает вывезти кто вагон угля, а кто состав марганца. Я бы не против услышать деловое предложение, но бизнес здесь только так понимают…
– Один мой приятель, Майкин одноклассник, просил встретиться с тобой. Он хотел узнать, что надо выучить для успешной эмиграции технаря.
– Прекрасный вопрос! Времени на встречу нет, но обещаю написать план подготовки, напомни мне в самолёте.
Мы отметили визит Саши колоссальным банкетом, и я полетел провожать его в Москву. Он, как и обещал, составил план для приятеля. А тот его осуществил, и с благодарностью вспоминал все годы своей успешной работы на Wall Street.
В Москве я снова побывал на банкете, который давал Саша друзьям-математикам. Некоторые потом эмигрировали и работали в его фирме в США, а другие в филиале в России. В те годы соотношение валют позволяло закатить застолье за смехотворные в Америке деньги, а «заграничный вид» покорял и мужчин, и женщин. В американской одежде мне просто проходу не давали «московские штучки».
Я повидался со своими коллегами из Центральной больницы. Когда они узнали, что я «намылился» в США, то немедленно пригласили на пьянку в парной, где гуляли со знакомыми авторитетами: директором гастронома, начальником мясного распределителя и другими важными лицами советской реалии. Сам факт подачи документов делал из меня локальную знаменитость, но прошла пара лет, и почти все люди и с банкета в Тбилиси, и с пьянки в Московской парной покинули Советский Союз, да и он сам прекратил своё существование.
В Москве со мной произошёл интересный случай. Я пытался продать свою любимую книжку А. Кручёных «500 острот и каламбуров Пушкина» 1924 года. Мне казалось, что делать ей в США нечего, и пусть она радует любителя русской словесности. Но в букинистических магазинах за неё давали ничтожные суммы. Неожиданно, приятель предложил пятьсот рублей. Я тут же обменял книжку на деньги, но вечером приятель позвонил в растерянности:
– Ник, страшно извиняюсь, сделку надо отменить, если ты ещё при деньгах, иначе я – в страшном пролёте.
Я пожалел его и обменял книгу назад на 500 рублей. От радости он рассказал мне историю книги и своей неудачной операции. Кручёных был не только поэтом и литератором, но и художником. Выпустив свою книжку тиражом в две тысячи экземпляров, он оформил титульный лист цветной гравюрой, которую авторизировал, то есть нанёс краски по-разному на каждый репринт и подписал. Специалист предложил моему приятелю две тысячи рублей за книжку, так как главной ценностью были не каламбуры Пушкина, а гравюра Кручёных. Но приятель не знал, что титульнвй лист давно утерян, купил у меня книжку за пятьсот руьлей и, довольный, повёз перепродавать. Увы, покупатель обдал его ушатом ледяной воды. Сделка рухнула, и незадачливый букинист помчался звонить мне. Но я же, как Лев Толстой из литературных анекдотов Даниила Хармса, не изверг был – отдал книжку и подумал: «Проходи, бедолага». А потом решил, возьму “шутки” с собой, чего бояться? Положу книжку во внутренний карман куртки и вывезу, раз никакого спроса на неё среди библиофилов нет. Так я и сделал. И всегда радуюсь, что не продал своего маленького печатного друга.
Постепенно отъезд из планов стал реальностью. Мы слетали в Москву и прошли интервью в посольстве США. Держался я там независимо.
– Не преследуют ли вас соседи по национальному признаку? – спросили меня на интервью.
– Нет, – сказал я. – Так же как и я их не преследую.
– А что вас ждёт, если вы не уедете из вашего города?
– Всё что угодно, – сказал я честно. – От процветания до гибели под ударами сапёрных лопаток спецназа.
Свой статус мы получили и могли теперь реально паковать чемоданы, покупать билеты и отправляться в США.
Мы съездили в Ленинград и Сухуми, попрощались с любимыми местами отдыха. Кругом царило запустение и застой, несмотря на «перестройку». Особенно печально выглядел Сухуми…
В родном городе тоже было несладко. Прокатились кражи и ограбления. Я всезда вспоминал рассказ дяди Абеля, как тёмной грозовой ночью в ворота их старого бакинского дома, в подвале которого аж с революции жил дворник, алкаш Ванька, неожиданно позвонили. Ванька выскочил во двор и обомлел: за решёткой ворот, в бурке и папахе, стоял бывший хозяин дома, бай и богач, бежавший в Иран.
– Как жизнь? Дом цел? – спросил бывший хозяин, заходя в каморку дворника.
– Цел, цел! Как всегда смотрю за ним.
– А не против, если я кое-что своё заберу?
Ванька оглядел свою скудную обстановку, брать было нечего.
– Бери хозяин, что хочешь. Здесь всё твоё!
Хозяин встал на табурет, отвинтил бронзовую шишку на плафоне люстры и опрокинул её в подставленную папаху. Зазвенели, засверкали драгоценные камни.
– Прощай Ванька, это тебе за службу, – бай протянул смятую трёшку дворнику и исчез в ночной тьме.
А Ванька с тех пор свихнулся, начал стены ломать и клады искать, пока его не забрали на лечение в психиатрическую больницу.
Но можно ли было это считать ограблением? А в городе у нас орудовали.
Ограбили Волковых, нашли тайный сейф под картиной Айвазовского, где хранились замечательные изумруды – наследство Бэбы. Ограбили мою тётку Эллу. Её семья никуда не собиралась уезжать. Они были хорошо обеспечены, но к ним пришли бандиты, закатали в ковёр ребёнка, поставили вниз головой и выпытали место тайника, где хранились ценности.
Нас эта полоса тоже коснулась. У Лили пропал бабушкин браслет из цветного золота. Она долго его не видела, потом призналась мне, и я даже поинтересовался, не оставила ли она его в ванной у друзей, на встрече Нового года, когда мыла там руки. Я спросил приятеля не было ли находок в ванной его комунальной квартиры.
– Нет, – сказал он. – Не было. Но если честно, те кто ищут Новогоднюю пропажу весной, в ней не нуждаются.
Позже Лиля вспомнила, как к ней в гости заходила соседка Ира, жена Шахэ и попросила Лилю холодной воды с кухни. Браслет лежал в серванте…
Разумеется, это не доказательство, хотя отправить за водой и что-то стащить – известный воровской приём. Если это и так, то браслет им счастья не принёс. Старшую дочку сильно ударило током, затем младшая дочка угорела насмерть. Потом Шахэ пырнул Иру ножём, и в тюрьме скончался от туберкулёзного кровотечения. Печальные истории старого города…
Оба папы как могли помогали нам с отъездом. Мой папа написал своему бывшему компаньону с завода РЫБОХОТ, мужу маминой кузины Лины, письмо. «Благодаря тому, что я выплатил коллективный долг всех осуждённых, ты сейчас свободно эмигрируешь. Так может подбросишь моему сыну какие-то деньги?»
Ну то, что мне никто ничего не подбросил – это ясно. Но то, что тётка обиделась на маму и перестала с ней за это разговаривать – ещё одна заноза в мамином сердце.
Тесть и тёща тоже помогали как могли. Мы получили в подарок серебрянное немецкое блюдо и сломанный портсигар из цветного золота. В свою очередь, я обещал продать для тестя брусок золота. Это было наследство его отца, которое надо было разделить между моим тестем и его двоюродными братом и сестрой, воспитанными в его семье как родные дети.
С каждым предметом произошла история. Самая простая с серебрянным блюдом. Его приобрела секретать райкома партии или её зять – деловой человек. Ну, на кожанную куртку жене хватило. С портсигаром – хуже: его пристроил на ремонт муж Лилиной кузины. Сказал, что знает потрясного мастера. Что ж, мастер нас действительно, потряс. Всесто того, чтобы припаять отломанные детали, он опустил портсигар в какую-то кислоту, отчего изделие распалось на части. А паять цветное золото мастер не умел. Пришлось продать золото как лом. Ну, на кожанную куртку мне хватило.
Самая интересная история – продажа золотого бруска. Как определить, сколько золота в бруске, сплавленном из руды на приисках? Но на моё счастье Денис работал в лаборатории ренгеноструктурного анализа. Он сделал анализ, а я по формуле сплава, размером как раз на свиток Торы, рассчитал процентное содержание золота в сплаве. Остальное оказалось делом техники. Я твёрдо предупредил, что торговли не будет, и всё совершенно точно. Ювелиры сразу поверили моим формулам и рассчётам. Не знаю, что показала их химия, но оплатили они товар без колебаний. Ну, на “три или четыре кожанные куртки” золото потянуло…
Смешная история случилась в домоуправлении. Для международных паспортов надо было взять документ из домоуправления, что ты живешь по такому-то адресу до отъезда, а потом автоматически будешь выписан и не сможешь претендовать на квартиру. Я захватил бутылку коньяка и пошёл к управдому. В молодости он учился на философском факультете, ушёл с третьего курса, не доучился, но сумел устроиться на хлебную должность. А я его никогда не подкармливал, пользовался связями в инстанциях. Управдом почитал мои документы и спросил с тоской:
– Ты квартиру сколько лет расширял и строил? И никогда ко мне за помощью не обращался. А сейчас пришёл? Не стану я тебе никаких справок подписывать.
– Напрасно, – сказал я. – Квартиру не управдом выдаёт, а справки – он. Не станешь – найду у кого подписать. Но справки – как раз дело управдома, а не райкома и горкома, потому коньяк я хочу тебе подарить, а не им. Расстанемся по-дружески.
Он подумал, взял коньяк и подмахнул всё что надо, а потом вздохнул и спросил:
– А ты зачем уезжаешь? Разбогатеть хочешь?
– Конечно, – обрадовался я готовому ответу.
Тогда управдом помозговал и выдал сентенцию:
– Для того, чтобы богатеть, не уезжать надо, а… богатеть надо!
«Всё же университетское прошлое не вытравить ни из меня, ни из него!» – подумал я, а слова управдома вспоминаю и по сей день.
Перед отъездом наша соседка, тётя Ева, хозяйка кота Бесика и старинного антикварного буфета с атлантами, к которой я раньше ходил звонить по телефону, упала и, как это бывает у многих пожилых людей, сломала шейку бедра. Ложиться в больницу она наотрез отказалась. Для лечения дома надо было наладить вытяжение кости – это было мне хорошо знакомо. Одна проблема – стерильные инструменты. Я достал в институте травматологии спицы, инструменты и шприцы, а вот дрель была обычная, техническая. Спицы прокипятили в огромной кастрюле, и я решил проверить дрель. Вставил спицу и под садистический визг дрели вогнал её в деревянный пол. Бесик истерически замяукал.
– Вот так, в тётю?… – сказал племянник и потерял сознание.
После чего тётя Ева согласилась на госпитализацию, и спицы в её ногу вгоняли в отсутствие свидетелей – людей и кошек.
Надо сказать, что она поправилась, перелом зажил, но это был последний раз, когда я её видел…
В сентябре мы напоследок поехали к морю. В пансионат, в Гагры. Путёвки нам достала мама приятеля. Она была очень благодарна нам, отправившим багаж для её сына. Он недавно уехал с женой в Америку и остался там. А мы ехали официально и имели право отправлять багаж в ящиках, но отправлять ничего не собирались. Вообще, багаж не имел смысла, кроме случаёв антиквариата, которые мне доводилось видеть. Но люди волновались, где они возбмут вещи первой необходимости, и чего только не отправляли.
Итак мы поехали в Гагры. Пансионат находился на горе, и на наше несчастье подъёмник на него не работал. Связано это было с республиканской трагедией. Летом в Тбилиси оборвался ведущий кабель канатной дороги на гору Святого Давида, и обе кабинки понеслись вниз по тросу к станции, на главном проспекте города. Все пассажиры в кабинках разбились насмерть о стену здания. Из тех, кто выпрыгнул с высоты почти двадцати метров уцелели двое, спланировав на покатые городские крыши…
Из-за этой трагедии все канатки в республике были временно закрыты. Приходилось каждый день лазать вверх и вниз, но отдохнули мы напоследок неплохо. Ана, несмотря на свою астму – тоже. Она уже использовала ингаляторы со стероидами, значительно улучшилась, а, задышав, открыла для себя мир вкусных вещей и стала поправляться.
Мы встретили команду КВН города Одессы, выступавшую с концертами на побережье. В ней у меня были хорошие приятели и мы провели пару весёлых дней вместе. Мы встретили Лилиного дядю с женой, отдыхавшими в санатории всё ещё могущественного КГБ. Мы сходили на ярмарку бижутерии, где Лиля продала кучу своих безделушек.
– Отлично, отлично! – говорила скупщица. – А вот янтарь – не предпочитаю!
Русский язык всё ещё открывал передо мной свои грани, но на это оставалось совсем мало времени.
Nick Neim's Stories 