Часть Первая – Там (Восточное Полушарие)
ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ ВТОРАЯ – ПОСТУПЛЕНИЕ В ВУЗ
Надо сказать, что экзамены меня не пугали. Даже вступительные. Правда, мой выбор был весьма ограничен. Ни о каких других городах речь не шла: что я там потерял в грубой почти враждебной атмосфере? Да и как оставить своих без поддержки. Я был единственным «мужчиной» в семье: бабушка, мама и сестрёнка нуждались в помощи по дому, а также финансовой поддержке.
В момент окончания школы я уже был наслышан об антисемитизме, особенно официальном, создающем на пути талантливых выпускников-евреев тяжёлые преграды. Однако в родном городе я такого не встречал, и городской университет ордена трудового Красного Знамени имени Сталина был ничем не хуже десятков своих коллег с тем же знаменем, но другим именем. Конечно, университеты Москвы и Ленинграда манили, но я осознавал, что туда мне даже соваться не следует. Я помнил папину неудачную попытку зачисления в Военно-Медицинскую академию. Помнил я и напутствие школьных учителей: «Теперь перед вами откроются новые стороны жизни, и не всегда они будут такими тепличными и доброжелательными к вам как в родной школе».
Университет меня очень даже устраивал. Старинное здание бывшей дворянской гимназии было выполнено в классическом стиле из белого камня, с высокими арочными окнами и дубовым паркетным полом, натёртым до блеска скипидаром и воском. Политехнические институты (не только нашего города, но и всей страны) отпадали по естественной причине – меня не тянуло к механизмам. Медицинский институт меня бы устроил, но ходили слухи, что все места во все мединституты проданы, и я не рассматривал такой выбор всерьёз. О гуманитарных специальностях я не думал, а искусство, педагогику и иностранные языки рассматривал как хобби, а не как свою профессию.
В университете два факультета были по мне – механико-математический (мехмат) и физический (физфак). Математику я любил больше физики, но на мехмате обучали только на грузинском, а к физике я относился достаточно хорошо, чтобы быстро определить свой окончательный выбор. Вместе со мной поступали Эли и Коля. Высокий Вовка нацелился в Физико-Технический институт в Москву, а мой друг Саша – в Московский Университет на мехмат.
Я нисколько не сомневался в своём поступлении, но мама всё же решила отвести меня на проверку к одному талантливому физику, Фреду Гельману. Я пришёл к нему несколько раз, слушал его интересные мини-лекции, решал задачи и в целом оставил его довольным.
– Всё должно быть в порядке, – вынес Фред свой вердикт. – Если глупостей не наделает, меньше четвёрки не получит. А поскольку сильная сторона абитуриента – это математика, по которой целых два экзамена – письменный и устный, то я предсказываю ему удачное поступление.
Я слушал это предсказание с вежливым одобрением, сомнений у меня не было. Я даже упрекал маму в ненужной трате денег, на эти несколько контрольных опросов. Однако, к моему удивлению, мне очень понравились рассказы Фреда. У меня в школе был прекрасный учитель физики, но оказалось, что прекрасное – разнообразно и многосторонне.
Июль пролетел быстро. Это был месяц экзаменов в столице, и он многому научил меня. Борю Бичикашвили как представителя национальных кадров Республики приняли в институт киноинженеров в Ленинграде. Вовка поступил в МФТИ, хоть и с невысокими скором 14 из 20. Олегу из математического интерната, дипломату Всесоюзной Олимпиады по Физике, с двумя пятёрками и двумя четвёрками в приёме отказали. Разумеется, его еврейская фамилия не фигурировала, вместо неё фигурировал довод: «18 баллов из 20 – слишком маленький скор для выпускника математического интерната». Самое обидное, что Олег делал вид, что верит в это объяснение. Феликс из математической школы, который когда-то отрубил курице клюв, сменил фамилию, записался русским, и… был принят в МФТИ. Кое-кто из его класса, в результате перестал с ним здороваться, хотя многим его отступничество было понятно – какое государство, такие и нравы.
С Сашей в МГУ произошла история. Саша окончил школу с золотая медалью, которая позволяла сдавать лишь один экзамен по профилирующему предмету. В данном случае – письменному экзамену по математике. В случае пятёрки абитуриент зачислялся. Иначе, он должен был сдавать остальные экзамены на общих основаниях. Но случайности на факультете математики бывают лишь при игре а кости. Естественно, Саше поставили четвёрку… за неоптимальный метод решения задачи. Он тут же отправился на апелляцию и на глазах у комиссии решил задачу несколькими разными методами. Однако это не изменило решения приёмной комиссии.
– Все ваши методы (читай «еврейские штучки») не отменяют того факта, что во время экзамена вы решили задачу не самым красивым способом.
– Но ведь решил же!
– Объясняем: именно поэтому ваша оценка – «хорошо» (4), а не «плохо» (2). Желаем удачи в дальнейших экзаменах на общих основаниях.
Следующим экзаменом была устная математика. Как только Сашу на нём не гоняли – поймать не могли. Школьную программу мы знали назубок. Тогда его отправили к председателю комиссии, академику Гнеденко, который опробовал на Саше хитрые и сложные задачи, но всё впустую. Человек он, видимо, был порядочный, поэтому через пару часов вздохнул и повёл Сашу в кабинет ректора МГУ. В те годы ректором был академик Петровский, тоже математик. Гнеденко ввёл Сашу в кабинет Петровского и разразился тирадой:
– Этот абитуриент из Грузии к сожалению еврей. Но я сам долго экзаменовал его и убеждён, что мы совершим большую ошибку, не приняв его в наш университет.
– Что ж, – сказал ректор. – Вероятно, ты прав как гражданин. А я прав как ректор. А она – ну, сам знаешь, кто, как организатор и вдохновитель всех наших побед! Спасибо, что навестил.
Гнеденко вынужден был оформить оценку «хорошо» (4) без всякого объяснения.
А следующим экзаменом была физика. Подробностей я не знаю, но оценка была «удовлетворительной» (3). 11 баллов в сумме было недостаточно для зачисления. И Саша вернулся в родной город. Здесь он легко поступил, сдав всего один экзамен по математике на отлично.
Зато меня ждали приключения.
Первым экзаменом шла устная физика. Чёрт его знает – как, но я согласился не идти к председателю комиссии за отличной оценкой. Может боялся, что ляпну чего-нибудь не то, и он не повысит, а понизит мне оценку. Но четвёрка меня устраивала. Моя ставка была на математику.
Вторым экзаменом шла письменная математика. Четыре задачи. Конечно, я быстро решил их все. Коля, сидевший поблизости, сделал страдальческое лицо – он не мог решить две задачи. Это грозило двойкой. Терять ему было нечего, и он бросил мне записку с условиями. И я, как в школе, решил другу две задачи и, рискуя быть выгнанным, бросил записку обратно. И, что вы думаете? Коля сдал на отлично, а я – на хорошо. Как обычно, ошибся в арифметическом расчёте! И сколько раз Вера Арамовна в школе ставила мне «показательные двойки» за 50 х 2 = 200. Но эту мою рассеянность было не выправить. Помню, дед был такой: он вечно забывал свои вставные челюсти в гостях. Зная за собой подобную забывчивость, он легко справлялся с последствиями, таская в карманах дубликаты зубных протезов.
Дома я с ужасом заметил просчёт. Надо было что-то делать. Я внимательно разобрал все свои задачи и обнаружил, что одна из них, геометрическая, была составлена неверно: катет в ней был больше гипотенузы. Однако во время решения, когда надо было найти что-то другое, это противоречие не бросалось в глаза и не играло существенной роли. Конечно, я посоветовался с Сашей. После Москвы он набрался опыта апелляций и смотрел пессимистически на успех в этом деле. Он лишь предложил мне демонстрировать просчёт как-нибудь покрасивее, например, методом координат, по сути – аналитической геометрией, которую в школе не проходили.
Я внял голосу рассудка. Как бороться, когда моя ошибка была явной? Надо было зарабатывать больше баллов на последнем экзамене по устной математике. Здесь мне море было по колено! Чего я мог не знать? Теоремы Пифагора?
И вот день настал. Меня долго не вызывали в экзаменационную комнату. Часы тянулись бесконечно. Все уже устали. Некоторые уже подъедали что-то. Но мне было не до еды. Наконец прозвучала моя фамилия. Я вошёл и вытащил билет. Битва началась. Постепенно я успокоился и расправил крылья. Математика – был моим самым сильным предметом. Срыв исключался. Экзаменатор почувствовал, что перед ним не просто хороший абитуриент.
– Участвовали в Олимпиадах? Районной? Городской.
Он даже не упомянул Республиканскую. Но я не заметил подвоха.
– Даже во Всесоюзной.
С моей стороны это был вызов.
– Не против, если мы немного поиграем? Ясно, что задачки из школьной программы для вас как семечки.
Я согласился, и он засыпал меня хитрыми задачами. Я фехтовал, как математический Д’Артаньян, отбивая все его выпады. Один за другим абитуриенты покидали помещение. А мы всё сражались. К моему экзаменатору присоединился второй «гвардеец кардинала».
– ვინ არის? (Вин арис? – Кто он такой?) – поинтересовался новоприбывший шепотом, полагая, что я не понимаю или не слышу.
– რა ვიწი. რაღაც ებრაელია. (Ра вици. Рагац эбраэлиа. – Откуда я знаю? Какой-то еврей).
– ებრაელია? რატომ მაშ მათემატიკა? მათ შეასრულა უნდა. (Эбраэлиа? Ратом маш матэматика? Мат шэасрула унда. – Еврей? Зачем тогда математика? С ними хитрость нужна.)
– Что ж, я вижу, вы прекрасно разбираетесь в сложных задачах, – сказал новенький. – Но это ещё не означает знать математику. Как насчёт самого простого, основ? Будьте любезны, дайте мне определение точки.
– Думаю, для участника Всесоюзной Олимпиады – это вообще не вопрос, – подхватил игру первый.
Это был удар ниже пояса. И я – попался. Я начал мямлить что-то, насчёт отсутствия у точки трёх измерений, а они, поняв, что я клюнул на приманку, продолжали упрекать меня:
– Да как же вы не знаете таких простых вещей? Это непростительно для такого уровня как ваш. А может, и нет никакого уровня, и вы искусно маскируетесь?
– Что ж, хорошую оценку вы заслужили, но, увы, это не отлично!
Я был вне себя. Я понимал, что они смеются надо мной, но откуда было взяться холодному юридическому расчёту у шестнадцатилетнего паренька?
Саша ждал меня на выходе.
– Ну? – тревожно спросил он, видя мой напряжённый взгляд.
– Четыре! Не сумел чётко сформулировать определение точки.
– Ты что сдурел? Ни один великий математик не сумел! Определения нет! Они не имели право тебя такое спрашивать! Ты пошёл к председателю комиссии?
– В комнате кроме нас уже никого не оставалось…
– Бежим обратно!
Мы попытались войти в здание, но в корпус обратно не пропускали.
На следующий день я пробился на встречу с председателем комиссии, профессором математики Манджавидзе.
Он выслушал мой рассказ и нахмурился.
– Почему вы вчера ко мне не подошли? – спросил он.
– Я был самый последний, и вас уже в комнате не было.
– Это правда, но меня бы вызвали, – он покачал головой. – Боюсь, что сегодня уже ничего не исправить, тем более, что это всё на словах – ни свидетелей, ни документов.
– Есть документ! – сказал я. – Я протестую против некорректно сформулированной задачи на письменном экзамене. Если хоть один абитуриент не решил её и получил за это заниженную оценку, это несправедливость, которую надо исправить. Всем!
– О чём вы говорите? Мне ничего не известно.
Я взял лист чистой бумаги и методом координат доказал, что геометрия задачи фиктивная, невозможная, как картины Эшера.
Профессор просмотрел мои каллиграфические записи и изменился в лице. Назревающий скандал надо было душить в зародыше. Он пожал мне руку.
– Спасибо. Я напишу председателю приёмной комиссии университета ходатайство о ваших глубоких математических знаниях, о том, как вы по-настоящему помогли нам, и попрошу добавить вам один балл к суммарной оценке. Я уверен, что проблем с поступлением у вас нет. Поздравляю!
Сказанное им оказалось правдой, а кое-что даже абсолютной правдой. Профессор написал письмо, мне добавили один балл, и в списках поступивших у меня числилось не 12 баллов, а 13. Записку Манджавидзе, написанную красными чернилами я видел своими глазами, когда через много лет получил доступ к своему личному делу в университете. А абсолютная правда заключалась в том, что проблем с поступлением у меня и не было: мне не нужен был этот один дополнительный бал, так как летом 1969 года проходной скор на физическом факультете ТГУ равнялся двенадцати.
Nick Neim's Stories 