Часть Первая – Там (Восточное Полушарие)
ГЛАВА СОРОК СЕДЬМАЯ – НАША КОМПАНИЯ. ЛЕНИНГРАДСКИЕ ВСТРЕЧИ (ТАТЬЯНА И ОЛЬГА)
Мила и Саша были славными девушками. У них были очень милые родители, замечательная собака – чёрный дог Грета и хорошие друзья. С их компанией мы ходили гулять в парк на Васильевский остров и в лес – жарить шашлыки по-грузински.
В парке случилась смешная история. Там продавали знаменитые пончики с кремом типа донатсов. Назывались они пышками и стоили пять копеек штука. Купить на всю компанию десяток пышек было плёвое дело: пятьдесят копеек по-тбилисски деньгами не считались.
Я угощал. Достал полтинник, положил его на прилавок, как на игральную доску, подвинул к продавщице и сказал:
– На все, пожалуйста, – и для шутки добавил, – Cто штук!
Ни один мускул не дрогнул на каменном лице продавщицы. Движением шахматного гроссмейстера она подвинула полтинник мне обратно и объяснила:
– Пышки по пять копеек. На полтинник могу продать не больше десяти штук.
– Отлично! – сказал я. – Не больше и не меньше. Как раз на пятьдесят копеек.
Палец медленно вёл полтинник в сторону суровой работницы прилавка. Но удержаться мне не удалось, я улыбнулся и добавил:
– Сто штук!
Лёгкий багрянец проступил на широких скулах женщины. Я не знаю, что двигало ей. Не думаю, что она играла в КВН, писала юмористические рассказы, вероятно, просто в ответ издевалась надо мной. И я бы принял это как должное, но, похоже, что в её сознании какие-то сигналы не сходились с другими, оттого смысл слов ускользал от неё. Передвижением полтинника пальцем по прилавку, продавщица снова отвергла мой заказ.
– Гражданин! – сказала она без тени злобы, – вы не понимаете арифметики. А я не могу дать вам сто пышек за пятьдесят копеек!
– Не давай! – закричали зрители, потерявшие всякое терпение. – Он просит на пятьдесят, дай ему на пятьдесят!
– Но на пятьдесят можно только десять!
– Дай ему десять! – требовала толпа.
– Но он просит сто! – оправдывалась продавщица.
– Не давай сто! Не да-вай сто! – скандировали зрители.
– Да я вам всем сейчас надаю! – пригрозил работяга с татуировками. – Вызовите милицию!
– Гражданин, вы готовы за ваш полтинник получить десять пышек? – выкрутилась наконец продавщица.
– Разумеется! Всегда готов! – отрапортовал я по-пионерски.
Пора было заканчивать затянувшуюся комедию и наконец отведать знаменитых ленинградских пышек.
Я очень хотел попробовать мороженное необычной формы, то и дело мелькавшее в руках прохожих. По форме это был конус из вафли, наполненный мороженным. Судя по укусам, вафля была сильно хрустящей, а мороженное – пломбиром. Я не знал, как оно называется, а поинтересоваться насчёт “конусообразного” – боялся – ещё на неприятности нарвусь с таким словом! Для простоты, я спрашивал:
– У вас есть треугольное мороженное?
И всегда получал в ответ безразличное: “Нету”. Ни один продавец или продавщица никогда не поинтересовались, чего я ищу или что имею ввиду. В моём городе любой торговец в подобной ситуации задал бы приезжему кучу встречных вопросов, не говоря уж о дополнительных расспросах о месте моего обитания, причины, обстоятельств и впечатлений от визита. Здесь все ограничивались сухим отрицанием, и я понимал, что ищу что-то очень вкусное и редкое и потому быстро исчезающее.
Но однажды я заметил, как прохожий купил в лотке мороженное, за которым я давно охотился. Ликуя, я попросил продавщицу одно треугольное мороженное и в ответ услышал знакомое “Нету!”
– Как же нету, когда, вот, парень только что купил такое!
– Что вы! Он взял “Сахарную трубочку”!
Мне только что вставили трубочку, сами знаете куда. Я был сражён, но одновременно и счастлив – я заплатил за знание. Победно хрустя замечательным вафельным конусом, наполненным отменным пломбиром, я переваривал ситуацию вместе с мороженным. Конечно, я неверно называл продукт, но взгляните на конус, разве это трубочка? А его рисунок, если угодно, тень – не треугольник? А может, проблема заключалась в некой воспитанной в нас ментальности: называть вещи абстрактно, а не по сути, так чтобы никто ни о чём не догадался? Например, меньшинство делегатов – большевиками. В конце концов я же находился в особом городе – колыбели русской Революции.
Надо сказать, что колыбель нам с Денисом сразу понравилась. Это даже не то слово. Я был в восторге от красоты архитектуры и шедевров искусства, собранных здесь. Возможно, не люби я так свой родной город, мне захотелось бы сюда переехать. Но место жительства – это же не только архитектура и искусство, это люди, воспоминания, обычаи и даже климат. Словом, мы впитывали в себя Ленинградские виды и наслаждались. Каждый день мы шли в музей или посещали загородный дворец. И только отсутствие подруги в северных краях, где секс не был табу для женщин, тревожило меня. Когда только возможно я говорил на эту тему с девочками. Мила обычно хихикала, а Саша откровенно описывала любые интимные детали, как будто была моей одноклассницей. Но однажды она сказала мне:
– Если мы не перестанем обсуждать секс, это кончится настоящим сексом, а мне не хотелось бы изменять жениху без серьёзной причины.
– Не изменяй! – сказал я. – Какому парню приятно, когда ему изменяет невеста без серьёзной причины? Даже с серьёзной причиной – неприятно.
– Ну, тогда не стану. Но я знаю, как тебе помочь.
– И как же?
– Кое с кем познакомлю. Одна моя знакомая вернулась из отпуска. Она – медсестра, зовут её – Татьяна Ларина! Они когда-то с Милой вместе гимнастикой занимались. Очень свойская девчонка. Ты ей сразу понравишься – вот увидишь.
В тот же день я позвонил Тане, и мы договорились на завтра погулять в Царском селе. К тому моменту Денис укатил на море, и хозяйка подселила ко мне Ламберта, экскаваторщика из Таллина, заочно учившегося в Ленинграде на строительном и приехавшего летом на сессию. Мы быстро сошлись с этим простым парнем, как оказалось, на пользу нам обоим. Но об этом чуть ниже, а пока с утра я поехал на вокзал встречаться с Таней.
Она оказалась очень миловидной брюнеткой, с короткой модной стрижкой каре, с точёной фигурой, элегантно одетая и, мне показалось, с печальными, как у актрисы Неёловой, карими глазами. Мы провели с Таней день, гуляя и беседуя, в местах, где юному Пушкину повезло постигнуть поэзию и любовь. В этот день мне тоже повезло, и, как вы догадываетесь не в постижении поэзии. Мы поехали к Тане домой. От ресторана она наотрез отказалась.
– Питание должно быть домашним, а секс – диким, – сказала она.
Я не возражал. Однако я не ожидал, что кормить меня Таня будет как на убой. Она уставила стол разными деликатесами, разогрела довольно вкусные котлеты громадного размера и пыталась скормить мне две. Я вежливо, чтоб не обидеть хозяйку, отказывался. Таня смеялась:
– Мужики – как младенцы: мало едят, громко кричат, плохо сосут и пукают по ночам. А пословицу знаешь? Кто плохо ест – тот плохо работает.
Я не волновался, мой опыт говорил о независимости разных желаний. Первый полноценный секс у меня был на голодный желудок после возвращения из пятидневного похода в горы.
Надо сказать, что Таня оказалась очень откровенной в любви женщиной. Она ничего не стеснялась, с удовольствием придумывала всякие “штуки” и свободно принимала любое самое замысловатое положение.
– Настоящая женщина-акробат, – похвалил я её гибкость и пластичность.
– Акробатикой не занималась, а до первого разряда по гимнастике доросла, пока тренер меня не выпихнул из секции.
– Как это, выпихнул?
– А вот так! Вначале запихнул, а потом, чтобы без шума – выпихнул, ну, перевёл в другое спортивное общество, да я уже решила в медучилище поступать.
– А переживала сильно?
– Только вначале, и то потому, что он меня даже не поцеловал, не спросил, хочу ли я этого. Скажи он хоть одно ласковое слово, я бы всё для него сделала, такой он был красивый и сильный. Взял своё и бросил как резинку двухкопеечную. А позже, когда я уже работала медсестрой – встретила его, постаревшего и спившегося, и даже пожалела.
– Печальная у тебя история, – посочувствовал я Тане.
– У других и хуже бывает. Давай-ка мы что-нибудь придумаем!
И мы развлекались снова и снова, пока не заснули под утро. Разбудил нас будильник – Тане надо было на работу. Она открыла шкаф и тщательно выбирала красивые вещи из гардероба.
– Можешь оставаться спать. Еда – в холодильнике. Но запомни, в три часа ты должен покинуть квартиру.
– Почему? Мы не увидимся?
– Сегодня – нет. Этот день принадлежит Антону Ивановичу.
– Кто это?
– Ну… мой любовник.
– А я тогда кто?
– Ты – моя любовь.
– Почему же ты сразу о нём не рассказала?
– А зачем? Узнай ты про Антона Ивановича, ты бы обиделся и ушёл. А так мы прекрасно провели и день, и ночь. Я о тебе ещё много раз вспомню, когда Антон меня будет вспарывать своей дубиной.
– Так тебе с ним не хорошо? Почему же ты не прекратишь эти отношения?
– Ты, Ник, знаешь столько всего, но… не жизнь. Кто будет платить за квартиру, услуги, наряды, такси? Забивать холодильник деликатесами, приносить дефицитные билеты в театр и на концерты? Думаешь медсестра может себе это позволить на свою зарплату? Значит – или клиенты, или содержание. Я выбрала второе.
– Я должен всё обдумать, – сказал я, стремительно одеваясь.
Ни оставаться здесь спать, ни есть деликатесы Антона Ивановича я не мог. Кошки скребли у меня на душе, я был обескуражен таким поворотом событий. Он отчасти напоминал мне Танину историю, в которой тренер тоже не спросил её. Я, конечно, был согласен на интимные отношения, но не на игру втроём. Видимо, эти мысли отражались у меня на лице. Таня подошла ко мне и поцеловала.
– Я всё понимаю, – сказала она. – Если ты не вернёшься, я не обижусь, я буду просто вспоминать нашу неожиданную и чудесную встречу.
Что сказать? Я не вернулся. Я даже постарался забыть, как играл в Пушкина в Царском селе с современной Татьяной Лариной. Но несмотря на прошедшие годы, я всё ещё помню её печальные, как у актрисы Неёловой, карие глаза…
Должен сознаться, что я не успел сильно расстроиться после разрыва с Татьяной. Будете смеяться. В тот же день, уже не Саша, а Мила, познакомила меня с Ольгой! Конечно, не Лариной. Олина фамилия была Герб. Как она сама шутила: “Слева молот, справа серп – это наш советский герб!” Но я, хоть и знал продолжение, “Хочешь жни, а хочешь куй всё одно – получишь…”, надеялся на лучший исход своего ухаживания.
Поэтическая тема, начавшаяся в Царском Селе, продолжилась в Ленинграде – я таскал Олю по пушкинским местам. Недавно я познакомился с научным сотрудником дома-музея Пушкина на Мойке, Мишей Бергом, которого увлёк своими знаниями шуток Пушкина. У меня была дома очень редкая и любимая мною книжка Андрея Кручёных, изданная в 1924 году, о сдвигах в стихах Пушкина. Я знал из неё кучу каламбуров поэта, которые Миша воспринял с восторгом, например:
“День блаженства настоящий
Дева вкусит, наконец.
Час пробьёт, и на стоящий
Дева сядет на конец.”
А Миша, в свою очередь, устроил потрясающую экскурсию и рассказал много неизвестных мне подробностей о жизни Пушкина. Рассказ был интересным и красивым, хоть и язык показался мне изощрённым, наполненным эпитетами и метафорами. По свежим следам я передавал свои новые знания Оле. Кроме того, я успевал заниматься физикой с Ламбертом, моим соседом по съёмной квартире. Я натаскивал его к сдаче экзамена – мне это было легко и привычно, а он радовался как ребёнок – первый раз в жизни занимался один на один с учителем.
И все, казалось бы, несвязанные между собой герои, сошлись в одной истории. Оля сообщила мне, что финансовый отдел, в котором она работала, на выходные устраивает автобусную экскурсия в Эстонию, в Пярну, закупать эстонские товары и продукты. Если я хочу, то могу присоединяться к ним – она включит меня в списки туристов.
Я посоветовался с Ламбертом, который уже благополучно сдал физику и зубрил что-то другое.
– В Пярну – море, сосны – красиво, но делать нечего. Развлекаться надо в Таллине. Если хочешь – я позвоню жене, и она устроит вас на ночь.
Звучало заманчиво, и я поделился идеей с Олей.
– Попробую уговорить родителей, – сказала она, и уговорила.
– Долго уговаривала? – спросил я в автобусе.
– Не очень. Папа махнул рукой: “Ты уже взрослая, сама решай с кем и куда ехать!” А мама сказала: “Конечно, хорошо, если бы ты в Таллин в свадебное путешествие ехала, но в ваше время порядок событий часто непредсказуем. Надо бы регистрация-путешествие-беременность, но путешествие-беременность-регистрация тоже не самый плохой вариант”. А ты что об этом думаешь?
Меня обдала волна тревожного предчувствия, как зверя, которого вот-вот окружат загонщики. Чёрт побери, почему нельзя прямо сказать: “Ты мне нравишься, и я хочу заниматься с тобой любовью, а девушка ответит – я тоже”, без всяких матримониальных заходов. Ну, не хочу я жениться и иметь детей! Пока не хочу. А жизнь каким-то образом играет со мной в прятки: то я ищу, то меня ищут. Интересно, когда-нибудь мы найдёмся?
Я кое-как успокоил себя.
– Ничего не думаю, – ответил я. – Мне рано жениться. Куча браков разваливается, когда оказывается, что супруги ещё не готовы к супружеской жизни. Одних чувств недостаточно.
Я не мог по примеру знакомых откровенно врать девушке, как я люблю её больше жизни (дешёвая мелодрама!), а добившись взаимности объяснять, как внезапно понял, что охладел к ней. Один знакомый филолог, Женька Галстян, с которым в университете я играл в виселицу на лекциях по истории КПСС, говорил:
– Примитивная схема: полюбил-поимел-полетел, а как замечательно работает!
– Слушай, Женька, но ты же каждой девушке врёшь!
– Сказать честно – не знаю. Может вру, а может и нет, сам не могу в этом разобраться. Но когда говорю, что разлюбил – это совершенная правда. Так что в конце концов с женщинами я честен.
Возразить мне ему было нечего. Эдик из моего класса, имея красавицу и умницу жену вечно водился с какими-то вокзальными шлюхами и при этом признавался:
– С кем сплю – того люблю. Незрелый я ещё.
Что же теперь, не ехать в Таллин, когда с квартирой всё устроилось? В крайнем случае, мы целомудренно переночуем. Я не хотел иметь ребёнка, растущего без папы, пусть даже в замечательном городе Ленинграде.
В Пярну, действительно, было красиво, но несмотря на август, уже довольно прохладно, и с неба моросило. Мы в обнимку добрались до автобусной станции и покатили в Таллин, навстречу неизвестной судьбе. Мне понравилось, как эстонские водители междугородних рейсовых автобусов приветствовали друг друга жестами легионеров. “Здорово! – думал я. – Вот это спаянная команда!” Я такого не видал ни в Грузии, ни в России.
Таллин мне сразу понравился. Уютный небольшой город, построенный для удобства людей. Для их удовольствия, а не просто существования. В ресторане, куда мы зашли было тоже не просто красиво, но и уютно. Лампа в абажуре из цветного стекла опускалась к самому столику и светила только для нас, оставляя посетителей в таинственной полутьме. Официанты держались гостеприимно и дружелюбно, без грубости или подобострастия.
Я понял, что русских в Таллине не любят гораздо сильнее, чем в Закавказье. По-русски никто говорить не желал, даже те, кто умел. Мы ни за что не попали бы в ресторан, не прояви я театральной находчивости: я попросил Олю помалкивать и не вздумать “качать права” по-пролетарски, а сам заговаривал с окружающими по-грузински. Тогда эстонцы понимали, что мы не русские, и отношение к нам резко менялось. И они, и я переходили на русский язык, и мы беседовали как представители суверенных стран при помощи уважаемого инструмента общения. Так, в одно мгновение “оккупанты” становились гостями.
Уже в темноте мы с Олей добрались до нужного адреса. Дверь нам отворила Вера, скромная русская женщина, жена Ламберта.
– А я уже волновалась, что вы передумали, – сказала она. – Сынишка у бабушки ночует, я сейчас тоже к ним поеду. А вы располагайтесь как дома. Я вам вместе постелила на нашем диване, но, если надо, раскрою ещё и раскладушку.
Оля выдержала строгий оценивающий взгляд хозяйки.
– Нет, спасибо, мы на диване поспим.
– С удобствами у нас неважно. Приезжайте через год, новая квартира будет готова. А пока – туалет и душ – по коридору, но, если подмыться или… по-маленькому – используйте этот таз.
Мы остались одни. Разделись. Залезли под простыню. У Оли зуб на зуб не попадал.
– Тебе страшно? – спросил я.
– Я боюсь, что у меня ничего не получится.
– А что у тебя должно получится? – удивился я.
Я всегда думал, что получиться должно у мужчины.
– Знаешь, Ник, я должна тебе что-то сказать.
“Господи, – подумал я, – только не Антон Иванович!”
– Я однажды пыталась отдаться мужчине, но у меня всё внутри как будто тисками сдавило. Ну, ты понимаешь, где. Мой парень даже мизинец не смог ввести.
Я успокаивал Олю как мог. Я целовал её, гладил, уговаривал не бояться. Ей ничего не грозит! Я не сделаю ей больно и не сделаю ничего против её желания. Я пробовал нежно трогать её клитор, как советовала ещё в шестом классе Таня – глупости! Оля вздрагивала, как маленький Ник, у которого доктор Гония ковырял в горле своими хирургическими пальцами. Я попробовал – не пальцами и только доигрался до того, что совершенно возбудился от трения об этот маленький, сухой и горячий бугорок и залил простыню собственной спермой. Одно было несомненно, Оля сказала правду – никакого доступного входа во влагалище не было. Я даже спросил, а бывает ли этот вход хоть иногда открыт? Ну, по праздникам. Она начала смеяться, и сказала, что открыт был всегда, кроме двух самых важных раз.
Я не знал, чем ей помочь. Мы лежали, обнявшись как старые любящие супруги, утешающие друг друга в семейном горе, пока под утро не сморились и не уснули.
В одиннадцать я проснулся от чьих-то шагов. Это была Вера.
– Я забыла оставить вам ключ, – сказала она. – Я сейчас уйду, а ключ Ник передаст Ламберту в Ленинграде.
– Не беспокойтесь, – сказала Оля. – Нам в полдень уже отправляться в обратный путь.
Так мы и сделали.
Пока Оля умывалась, Вера собирала бельё с дивана. Она, видимо, заметила пятна на простыне и не удержалась от комментариев.
– Мне вчера показалось, что Ольга – невинная девушка, я даже предлагала раскладушку для тебя раскрыть, и спать вам по-отдельности. Люди производят обманчивое впечатление, но вещи никогда не лгут.
– Ещё как лгут! – сказал я. – Ты всё верно поняла, просто у меня не получилось.
– У тебя-то, я вижу, по разводам всё получилось. У Оли… да?
Я молча кивнул.
– Спазмы? И ты не знал, как их излечить?
– Как? – едва выдавил я из себя, пересиливая спазмы в горле.
– Языком! Эх, дети вы, дети!
Мы вернулись домой. Оле надо было на работу, а мне – собираться к отъезду в Одессу.
– Я буду тебе писать, – сказала она. – У нас не было достаточно времени для любви, но может, мы ещё встретимся. Мне кажется, что у меня должно получится.
– Обязательно получится! Я уверен. Пиши мне.
Переписываться, особенно с девочками, я любил.
И я улетел к себе на юг. Оля писала. О том, что была на Мойке, встречалась с моим приятелем Мишей Бергом. О замечательных каламбурах Пушкина, которые он неожиданно обнаружил в антикварном издании Андрея Кручёных 1924 года:
“День блаженства настоящий
Дева вкусит, наконец.
Час пробьёт, и на стоящий
Дева сядет на конец.”
О том, как он смеялся, когда узнал, что Олина фамилия Герб. Словом, они друг другу очень понравились, и у них всё получилось…
“Тили-бом, тили-бом, повстречались Берг с Гербом!” Вот те каламбур! Но я не удивился. Вспомнил, как классно Миша вёл экскурсию. Язык у него был хорошо подвешен – это точно.
Nick Neim's Stories 